traduire en:

Рассказы о русском языке

Chapter One
СТАРОЕ И НОВОЕ

В нем (в русском языке)все тоны и оттенки, все переходы звуков от самых твердых до самых нежных и мягких; он беспределен и может, живой как жизнь, обогащаться ежеминутно.
garrot

je

Анатолий Федорович Кони, почетный академик, знаменитый юрист, был, comme vous le savez, человеком большой доброты. Он охотно прощал окружающим всякие ошибки и слабости. Но горе было тому, qui, беседуя с ним, искажал или уродовал русский язык. Кони набрасывался на него со страстною ненавистью. Его страсть восхищала меня. И все же в своей борьбе за чистоту языка он часто хватал через край.
elle, par exemple, требовал, чтобы слово обязательно значило только любезно, услужливо.
Но это значение слова уже умерло. Теперь и в живой речи и в литературе слово обязательно стало означать непременно. Это-то и возмущало академика Кони.
— Представьте себе, — говорил он, хватаясь за сердце, — иду я сегодня по Спасской и слышу: “Он обязательно набьет тебе морду!” Как вам это нравится? Человек сообщает другому, что кто-то любезно поколотит его!
— Но ведь слово обязательно уже не значит любезно, — пробовал я возразить, но Анатолий Федорович стоял на своем.
Между тем нынче во всем Советском Союзе уже не найдешь человека, для которого обязательно значило былюбезно.
Нынче не всякий поймет, что разумел Аксаков, говоря об одном провинциальном враче:
“В отношении к нам он поступал обязательно” [С.Т. Аксаков, Воспоминания (1855). Собр. соч., t. II. M., 1955, pp. 52.]
Зато уже никому не кажется странным такое, par exemple, двустишие Исаковского:

И куда тебе желается,
Обязательно дойдешь.

Многое объясняется тем, что Кони в ту пору был стар. Он поступал, как и большинство стариков: отстаивал те нормы русской речи, какие существовали во времена его детства и юности. Старики почти всегда воображали (и воображают сейчас), будто их дети и внуки (особенно внуки) уродуют правильную русскую речь.
Я легко могу представить себе того седоволосого старца, который в 1803 ou 1805 году гневно застучал кулаком по столу, когда его внуки стали толковать меж собой о развитии ума и характера.
— Откуда вы взяли это несносное развитие ума? Нужно говорить прозябение” [Труды Я.К. Грота, t. II. Филологические разыскания (1852-1892). СПБ. 1899, pp. 69, 82.].
Стоило, par exemple, молодому человеку сказать в разговоре, что сейчас ему надо пойти, bien, хотя бы к сапожнику, и старики сердито кричали ему:
- Ne pas, а надобно! Зачем ты коверкаешь русский язык? [В Словаре Академии Российской (СПБ, 1806-1822) есть только надобно.]
Наступила новая эпоха. Прежние юноши стали отцами и дедами. И пришла их очередь возмущаться такими словами, которые ввела в обиход молодежь: даровитый, отчетливый, голосование, человечный, общественность, хлыщ [Ни в Словаре Академии Российской, ни в Словаре языка Пушкина (M., 1956-1959) слова даровитый нет. Оно появляется лишь в Словаре церковнославянского и русского языка, составленном вторым отделением Императорской Академии наук (СПБ, 1847). Слова отчетливый нет в Словаре Академии Российской. Слова голосование нет ни в одном словаре до Даля, 1882. Слово хлыщ создано Иваном Панаевым (наравне со словом приживалка ) в середине XIX века. См. также Труды Я.К. Грота, t. II, pp. 14, 69, 83. ].
Теперь нам кажется, что эти слова существуют на Руси спокон веку и что без них мы никогда не могли обойтись, а между тем в 30-40-х годах минувшего столетия то были слова-новички, с которыми тогдашние ревнители чистоты языка долго не могли примириться.
Теперь даже трудно поверить, какие слова показались в ту пору, par exemple, князю Вяземскому низкопробными, уличными. Слова эти: бездарность и талантливый. “Бездарность, talentueux,-возмущался князь Вяземский, — новые площадные выражения в нашем литературном языке. Дмитриев правду говорил, что “наши новые писатели учатся языку у лабазников” [П. Вяземский, Старая записная книжка. Л., 1929, pp. 264.]
Если тогдашней молодежи случалось употребить в разговоре такие, неведомые былым поколениям слова, comment: факт, результат, ерунда, солидарность [Ни слова факт , ни слова результат, ни слова солидарность нет в Словаре Академии Российской.] представители этих былых поколений заявляли, что русская речь терпит немалый урон от такого наплыва вульгарнейших слов.
“Откуда взялся этот факт? — возмущался, par exemple, Фаддей Булгарин в 1847 année. — Что это за слово? Исковерканное” [“Северная пчела”, 1847, № 93 de 26 avril. Журнальная всякая всячина.].
Яков Гpот уже в конце 60-х годов объявил безобразным новоявленное слово вдохновлять [Труды Я.К. Грота, t. II, pp. 14.]
Даже такое слово, как научный, и то должно было преодолеть большое сопротивление старозаветных пуристов, прежде чем войти в нашу речь в качестве полноправного слова. rappel, как поразило это слово Гоголя в 1851 année. До той поры он и не слышал о нем [“Гоголь в воспоминаниях современников”. M. pp. 511.].
Старики требовали, чтобы вместо научный говорили только ученый: ученая книга, ученый трактат. Слово научный казалось им недопустимой вульгарностью. cependant, il fut un temps, когда даже слово вульгарный они готовы были считать незаконным. Pouchkine, не предвидя, что оно обрусеет, сохранил в “Онегине” его чужеземную форму. Вспомним знаменитые стихи о Татьяне:

Никто б не мог ее прекрасной
Назвать; но с головы до ног
Никто бы в ней найти не мог
Togo, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgar. Не могу
Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести;
Оно у нас покамест ново,
И вряд ли быть ему в чести.
Оно б годилось в эпиграмме

(VIII глава)
Переводить это слово на русский язык не пришлось, потому что оно само стало русским.
И долго не могли старики примириться с таким словосочетанием, как литературное творчество, которого не знали ни Державин, ни Жуковский, ни Пушкин [Слова творчество нет ни в Словаре Академии Российской, ни в Словаре церковнославянского и русского языка (СПБ. 1847).]
Bien sûr, старики были не правы. Теперь и слово надо, и слово ерунда, и слово факт, и слово голосование, и слово научный, и слово творчество, и слово обязательно (в смысле непременно) ощущаются всеми, и молодыми и старыми, как законнейшие, коренные слова русской речи, и кто же может обойтись без этих слов!
Теперь уже всякому кажется странным, что Некрасов, написав в одной из своих повестей ерунда, должен был пояснить в примечании: “Лакейское слово, равнозначительное слову — дрянь ” [См. “Петербургские углы” в некрасовском альманахе “Физиология Петербурга”, часть 1. СПБ, 1845, pp. 290, и в Полном собрании сочинений Н.А. Nekrasov, t. NOUS. M, 1950, pp. 120.], а “Литературная газета” тех лет, заговорив о чьей-то виртуозной душе, сочла себя вынужденной тут же прибавить, что виртуозный- “новомодное словцо” [“Литературная газета”, 1841, pp. 94: “В игре и в приемах видна душа виртуозная , чтобы щегольнуть новомодным словцом”.].
В детстве я еще застал стариков (vérité, довольно дряхлых), которые говорили на бале, Александрынский театр, генварь, румяны, белилы, мебели (au pluriel) et ainsi de suite. ré.

II

Но вот миновали годы, et je, à son tour,, стал стариком. Теперь по моему возрасту и мне полагается ненавидеть слова, которые введены в нашу речь молодежью, и вопить о порче языка.
Тем более что на меня, как на всякого моего современника, сразу в два-три года нахлынуло больше новых понятий и слов, чем на моих дедов и прадедов за последние два с половиной столетия. Среди них было немало чудесных, а были и такие, которые казались мне на первых порах незаконными, вредными, портящими русскую речь, подлежащими искоренению и забвению.
Je me souviens, как страшно я был возмущен, когда молодые люди, словно сговорившись друг с другом, стали вместо до свиданья говорить почему-то пока.

Или эта форма: «я пошел» вместо «я ухожу». Человек еще сидит за столом, он только собирается уйти, но изображает свой будущий поступок уже совершенным.
С этим я долго не мог примириться.

В то же самое время молодежью стал по-новому ощущаться глагол переживать. Мы говорили: «я переживаю горе» или «я переживаю радость», а теперь говорят: «я так переживаю» (без дополнения), и это слово означает теперь: «я волнуюсь», а еще чаще: «я страдаю», «я мучаюсь».
Такой формы не знали ни Толстой, ни Тургенев, ни Чехов. Для них переживать всегда было переходным глаголом. А теперь я слышал своими ушами следующий пересказ одного модного фильма о какой-то старинной эпохе:
— Я так переживаю! — сказала графиня.
— Брось переживать! — сказал маркиз.

По-новому осмыслился глагол воображать . Прежде он означал фантазировать. Теперь он чаще всего означает: чваниться, важничать.
— Он так воображает , — говорят теперь о человеке, который зазнался.
vérité, и прежде было: воображать о себе («много о себе воображаете» и т. d.). Но теперь уже не требуется никаких дополнительных слов.

Очень коробило меня заносчивое выражение я кушаю. В мое время то была учтивая форма, с которой человек обращался не к себе, а к другим.
— Пожалуйте кушать!
Если же он говорил о себе: я кушаю- это ощущалось, как забавное важничанье.

Тогда же в просторечии утвердилось словечке обратнос безумным значением опять.
Je me souviens, когда я впервые услышал из уст молодой домработницы, что вчера вечером пес Бармалей “обратно лаял на Марину и Тату”, я подумал, будто Марина и Тата первые залаяли на этого пса.

Вдруг нежданно-негаданно не только в устную, разговорную, но и в письменную, книжную речь вторглось новое словосочетание в адрес- и в течение нескольких месяцев вытеснило прежнюю форму по адресу. Мне с непривычки было странно слышать: “она сказала какую-то колкость в мой адрес”, “раздались рукоплескания в его адрес”.

Такое же недоумение вызывала во мне новоявленная форма: выбора (вместо выборы), договора (вместо договоры), лектора (вместо лекторы).
В ней слышалось мне что-то залихватское, бесшабашное, забубенное, ухарское.
Напрасно я утешал себя тем, что эту форму уже давно узаконил русский литературный язык. “Ведь, — говорил я себе, — прошло лет восемьдесят, а пожалуй и больше, с тех пор, как русские люди перестали говорить и писать: “до мы, до кторы, учи тели, профе ссоры, сле сари, ю нкеры, пе кари, пи сари, фли гели, и охотно заменили их формами: maison , учителя , профессора , слесаря , флигеля , юнкера , пекаря и т. д.” [В “Женитьбе” Гоголя (1836-1842) есть и дома (1, XIII) и домы (1, XIV).].
non. Следующее поколение придало ту же залихватскую форму новым десяткам слов, таким, comment: бухга лтеры, то мы, ка теры, то поли, ла гери, ди зели. Стали говорить и писать: бухгалтера , тома , катера , тополя , лагеря , дизеля и т. ré.
Еще Чехов не признавал этих форм. Для него существовали только инженеры , и тополи (cm., par exemple, IX, 118; XIV, 132), а если бы он услышал: тома , он подумал бы, что речь идет о французском композиторе Амбруазе Тома.
il semblerait, assez. mais pas. Пришло новое поколение, и я услыхал от него: шофера , автора , библиотекаря , сектораИ еще через несколько лет: выхода , супа , плана , матеря , дочеря , секретаря , плоскостя , скоростя , ведомостя , возраста , площадя [По словам Тургенева, форма площадя с давних времен существовала в диалекте крестьян Орловской губернии: так назывались у них “большие сплошные массы кустов” (И.С. Тургенев , Собр. соч., t. 1. M., 1961, pp. 9). Но есть основание думать, что нынешнее слово площадя возникло независимо от этого орловского термина. Лев Толстой (en 1874 année) утверждал, что в “живой речи употребляется форма воза , а не возы ” (t. XVII, pp. 82).]
Всякий раз я приходил к убеждению, что протестовать против этих слов бесполезно. Я мог сколько угодно возмущаться, выходить из себя, но нельзя же было не видеть, что здесь на протяжении столетия происходит какой-то безостановочный стихийный процесс замены безударного окончания ы(et ) сильно акцентированным окончанием а(Je).
И кто же поручится, что наши правнуки не станут говорить и писать: крана , актера , медведя , желудя . Наблюдая за пышным расцветом этой ухарской формы, я не раз утешал себя тем, что эта форма завладевает главным образом такими словами,которые в данном профессиональном (иногда очень узком) кругу упоминаются чаще всего: форма плана существует только среди чертежников; торта — в кондитерских; супав ресторанных кухнях; площадя — в домовых управлениях; скоростя — у трактористов.
Пожарные говорят: факела .
Не станем сейчас заниматься вопросом: желателен ли этот процесс или нет, об этом разговор впереди, а покуда нам важно отметить один многознаменательный факт: все усилия бесчисленных ревнителей чистоты языка остановить этот бурный процесс или хотя бы ослабить его до сих пор остаются бесплодными. Если бы мне даже и вздумалось сейчас написать: «Крымские тополи », ou: «томы Шекспира», я могу быть заранее уверенным, что в моей книге напечатают: «Крымские тополя », «тома Шекспира».
Так как и тополи и томы до того устарели, что современный читатель почуял бы и в них стилизаторство, жеманность, манерничание.

И новое значение словечка: зачитал. Преждезачитал это значило: замошенничал книжку, взял почитать и не отдал. А теперь — прочитал вслух, огласил.
«Потом был зачитан проект резолюции».

Прежде, обращаясь к малышам, мы всегда говорили: enfants . Теперь это слово повсюду вытеснено словом ребята . Оно звучит и в школах и в детских садах, что чрезвычайно шокирует старых людей, которые мечтают о том, чтобы дети снова назывались детьми. Прежде ребятами назывались только крестьянские дети (наравне с солдатами и парнями).
Дома одни лишь ребята.
(Nekrasov, III, 12)
Было бы поучительно проследить тот процесс, благодаря которому в нынешней речи возобладала деревенская форма.

Вместо отражать появилось отображать. Вместо широкие массы читателей возник небывалый широкий читатель.
Появилась в детском просторечии новая форма слабо (“тебе слабо перепрыгнуть через эту канаву”) et ainsi de suite. ré.

La plupart lire les versets Tchoukovski:


Toute poésie (contenu par ordre alphabétique)

Laisser un commentaire