traduire en:

Не такой, как все
Когда мы в первый раз увидели, как его большие ступни уверенно шагают по траве и по гравию дорожки, мы прямо застыли от удивления — ведь взрослые интеллигентные люди разувались только на пляже.
Другое дело — дети. Я писала бабушке за границу, куда они с дедушкой каждое лето уезжали лечиться:
«Дорогая бабушка, мы хдм бском».
Этой краткой, даже чересчур краткой, фразой, ибо в ней по моей малограмотности не хватало гласных, сообщалось многое: у нас установилась хорошая погода, мы все здоровы и наслаждаемся летом в полной мере. То, что К. et. по-нашему понимал всю прелесть дачной жизни, как-то особенно нас сближало.
И одевался К. et. pas, как другие. В жаркие дни он приходил без воротничка и галстука (воротнички тогда носили пристяжные), рубашка распахнута на груди, и только из верхней петельки торчит ненужная запонка. А ведь воротничок и галстук в те времена считались необходимейшими принадлежностями туалета «порядочного человека».
Но не только мы, enfants, — самые чопорные взрослые не обращали внимания на эти отступления от общепринятых норм. Во всем поведении К. И., в каждом его жесте была такая непосредственная естественность, что его принимали таким, каким он был.
Je me souviens, как-то вечером К. И., мама и Маргарита Федоровна Николева, близкий друг мамы, преподавательница гимназии, пошли гулять на море. nous, старшие девочки, конечно, увязались за ними. На пляже М. fa. и К. et. ушли немного вперед, о чем-то горячо и серьезно разговаривая. Это была странная пара: M. Ф., total, очень прямая, затянутая в неизменный синий английский костюм и белую накрахмаленную кофточку, ступающая твердо и уверенно, и рядом с ней широко шагающий большими ступнями, выразительно жестикулирующий длинными руками, очень высокий, тонкий К. et. в распахнутом, помятом пиджаке. Вдруг они приостановились и мы услышали строгий, «учительский» голос М. Ф.:
— Холодно становится, еще простудитесь, вот, заколите, — и она протянула К. et. английскую булавку.
Он покорно зашпилил отвороты пиджака у самого горла. Они пошли дальше. Беседа продолжалась.
После, maison, mère, смеясь, сказала М. Ф.:
— Знаешь, Маргарита, ты просто влюбилась в Чуковского — ты так с ним разговорилась (Маргарита была не из болтливых) и так о нем заботилась.
M. Ф., сердито сдвинув брови, покосилась на нас с сестрой и укоризненно произнесла:
— Уж ты скажешь, Таня
Мы прыснули и выбежали из комнаты. Конечно, мы понимали — мама шутит, — но намек на то, что наша неприступная Маргарита неравнодушна к Чуковскому, нам очень понравился.

Нил с притоками
Зимой, в городе, K. et. бывал у нас не часто. И всегда его приход как-то особенно оживлял нашу большую семью.
У нас в доме любили посмеяться. Особенно весело бывало за обедом, когда все собирались вместе.
Дед мой, Николай Федорович Анненский (после смерти отца, A. et. Богдановича, мы жили вместе с ним и бабушкой), крупный ученый-статистик, редактор либерального журнала «Русское богатство», был самым обаятельным, живым и веселым человеком, какого мне пришлось встретить в жизни. Шутки, забавные прозвища, смешные стишки так и сыпались, когда он садился за обеденный стол.
Мне кажется, что эта любовь к шутке, неожиданной забавной ассоциации сближала его с К. et. По своим литературным интересам и вкусам Чуковский не был ему близок. Что же касается мамы, чья любовь к поэзии не ограничивалась «гражданской лирикой», то она не отталкивала от себя все новое и потому с радостью принимала многое, чем восхищался Чуковский.
Споры за обедом не умолкали. Но дедушка, заметив наши погрустневшие лица, прерывал серьезный разговор:
— А ну, K. И., скорее рифму на Куоккала! — и тут же, не ожидая ответа, выпаливал: — Станция Куоккала!
— Начальник бродит кругом да около!
И сыпались рифмы на все названия станций по Финляндской железной дороге.
Дойдя до Райвола, дедушка на секунду задумывался.
— Станция РайволаНачальник съел буйвола, — с торжеством заключал дедушка.
Мы хохотали, а К. et. одобрительно замечал:
— Богатейший ассонанс. Брюсов может позавидовать.
У нас постоянно обедал кто-нибудь из знакомых. Часто приходила бабушкина знакомая — Марья Александровна. Эта дама средних лет одним своим видом наводила тоску. На голове ее неизменно зимой и летом красовалось сложное сооружение из черного крепа, сплюскивающее ее пышную прическу. Маленькое личико было не по возрасту сморщено. Тонкие губы обиженно поджаты. Платье по воротнику и рукавам тоже обшито крепом. По ком она вечно носила траур, так и осталось неизвестным.
Только дедушкина жизнерадостность, его веселые шутки заставляли нас забывать об этой мрачной тени.
Как-то одновременно с нею обедал у нас К. et. «Тень», обычно молчаливая, решила высказаться. Она брезгливым жестом отодвинула тарелку, нервно хохотнула и гортанным, прерывающимся от обиды голосом заявила:
— Почему-то, когда я у вас обедаю, на второе всегда бывает шпинат, а я его совершенно не переношу.
Бабушка сконфуженно пробормотала, что она не знала, что можно заменить
— Благодарю вас, я сыта, — процедила Марья Александровна, поджимая тонкие губы.
K. et. пристально посмотрел на недовольную гостью.
Подали третье. K. et. лукаво взглянул на бабушку и подчеркнуто громко сказал:
— А когда я обедаю, всегда бывает мое любимое сладкое — трубочки со сливками!
et tout, кроме М. А., невольно рассмеялись с таким чувством, которое сейчас бы выразили словами: «Здорово отбрил».
После обеда нам, детям, разрешалось играть у дедушки в кабинете. Как-то К. et. с дедушкой сидели тут же на большой тахте, о чем-то оживленно разговаривая.
А наша возня перешла в драку. Мы с Володей постоянно сражались за Танюшу: я хотела, чтобы Танюша играла со мной, а Володя требовал, чтобы только с ним. Мы не спрашивали согласия кроткой Танюши и тянули ее за руки в разные стороны, награждая друг друга тумаками, а попутно доставалось и Танюше.
K. et. и дедушка несколько секунд следили за сражением.
- Oui, — вздохнул дедушка, указывая на Танюшу, — настоящая «рабыня веселья».
— Жертва общественного темперамента, — подтвердил Чуковский.
И вдруг произошло неожиданное. Сильной рукой отстранив нашу дерущуюся кучу, K. et. разлегся посреди кабинета, широко раскинув длинные ноги и руки. Мы с изумлением и даже некоторым страхом смотрели на это огромное распростертое тело.
А К. et. громко сказал:
— Можете делать со мной все, что хотите. Можете ползать по мне, щекотать, щипать, хватать за нос, дергать за уши, за волосы, но— тут он торжественно поднял руку, — если кто-нибудь из вас дотронется до моего подбородка, произойдет что-то ужасное.
Мы с Володей, как дикари, жадно накинулись на него, хватая за нос и дергая за волосы, деликатная Танюша осторожно его пощипывала, и даже Шура отложила книжку, улеглась на его ноге и тихонько щекотала. Но если какая-нибудь рука приближалась к его большому гладкому подбородку, чей-нибудь голос испуганно предупреждал:
— Осторожно — подбородок!
Через несколько минут нашу живописную группу окружила вся семья. Никого не удивило, что взрослый человек, критик «с именем», как мальчишка, возится на полу с ребятами. Дедушка сказал:
- Eh bien, совершенно как статуя — Нил с притоками.
Потом эта игра возобновлялась много раз, но никто из нас никогда не прикоснулся к запретному подбородку. Так и осталось неизвестным: что бы все-таки произошло? Элемент тайны и грозящей нам неведомой опасности делал эту игру необыкновенно увлекательной.
K. et. стал своим человеком в нашей семье. Его дружба с моей матерью продолжалась до конца ее жизни. И к нам, ее детям, у него сохранилось теплое, дружеское отношение. Не раз, когда я была уже взрослой, он говорил: «Помните, я вас еще в ванне купал» Я что-то такого случая не помню. Je pense que, что это мифическое «купанье» символизировало его право на родственно-покровительственное ко мне отношение.

Чуковский и Маяковский
Мои ранние воспоминания о К. et. относятся к годам 1908—1912. Потом в жизни нашей семьи произошли печальные перемены. В 1912 году умер дедушка. Вместе с дедушкой ушла из нашего дома беззаботная радость. Весной 1915 года скончалась бабушка. С ее смертью для меня кончилось детство.
За это время мы видели К. et. редко, или эти встречи не запомнились.
Лето 1915 года мы опять жили в Куоккале. На этот раз К. et. сам подыскал нам дачу совсем рядом со своей. Дача Чуковских выходила на пляж, наша — на дорогу. Их садики разделяла небольшая поляна.
Как только мы переехали на дачу, Je pensais que, что недавно пережитое большое горе осталось где-то далеко позади. Мысль о скорой встрече с К. et. была предчувствием праздника.
В день нашего переезда мама послала меня с каким-то поручением к Чуковскому. Я быстро побежала через поляну, радуясь, что увижу К. et.
На террасе меня встретила жена К. et. — Мария Борисовна.
— К. et. у себя в кабинете, поднимись к нему.
Я взбежала по узкой лесенке, постучала и, не ожидая ответа, открыла дверь.
В довольно большой темноватой комнате, у стены, заставленной полками с книгами, спиной ко мне стоял высокий темноволосый человек. Я с протянутой рукой шагнула к нему:
— Здравствуйте, Корней Иванович!
Он обернулся, и я отступила, подавленная своей тупейшей ошибкой, — это был совершенно незнакомый мне человек.
И тут же раздался спокойный голос К. et. Он сидел на диване в темном углу, и я его не заметила.
— Знакомьтесь, Сонечка, — это Владимир Владимирович Маяковский,
Незнакомец посмотрел на меня откуда-то сверху и молча пожал руку.
K. et. поздоровался со мной особенно дружески. Он, конечно, заметил, как я смущена, и старался подбодрить меня, хотя глаза его и смеялись.
А я едва пролепетала ему мамино поручение и поскорее выскользнула из кабинета.
Возвращаясь домой, я почти позабыла о своей оплошности — так заинтересовало меня неожиданное знакомство.
Имя Маяковского я уже слышала и очень запомнила. Последние две зимы много говорили о футуристах. Появилась у нас в доме тоненькая книжица, демонстративно отпечатанная на обоях, с непонятным названием «Засахаре кры». Так же невразумительны были и короткие строки на цветастых обоях.
Вернувшись с одного из футуристических вечеров, мама рассказывала, как футуристы пели или выкрикивали свои стихи, как свистела публика. Среди других она упомянула и Маяковского: «Такой высокий парень в желтой кофте». Вероятно, из-за кофты я запомнила эту фамилию. Однако Маяковский, которого я только что видела своими глазами, был в светло-синем костюме и голубой рубашке «апаш» с раскрытым воротом (такие только входили в моду). Одет он был много лучше Чуковского. Il était difficile de croire, что такой «приличный», серьезный человек с красивым и печальным лицом на каких-то вечерах скандалит с публикой.
Вечером того же дня К. et. привел Маяковского к нам и познакомил с мамой. Маяковский молча сидел на крылечке террасы. Разговор поддерживал К. et. Он то и дело поглядывал то на В. В., то на маму. Видимо, ему хотелось, чтобы мама обратила на Маяковского особое внимание.
Уходя вместе с К. И., Маяковский остановился на крокетной площадке, расположенной за домом, как раз против поляны, разделявшей наши дачи.
— Хорошая площадка, — сказал он — значит, будем играть. — И он посмотрел на нас, девочек.
Мы радостно закивали — крокет был нашим любимым развлечением.
Бедный Корней Иванович! Он и не предполагал, сколько неприятных часов предстоит ему из-за крокета.
С этого дня начался чудесный месяц ежедневных встреч с Корнеем Ивановичем и Маяковским.
Видимо, в то время К. et. переживал особенно острый период увлечения Маяковским.
В своих статьях 1914 года о футуризме Чуковский с необыкновенной глубиной и беспощадным остроумием разобрался в этом литературном явлении. Он сразу же выделил из среды эго- и кубофутуристов Маяковского. Он не мог по первым вещам Маяковского определить то место, которое займет этот поэт в русской литературе. Но сразу же почувствовал его огромный талант. Талант совершенно особый, стоящий вне всяких групп, школ и течений. И не случайно среди других стихов Маяковского он привел и такие строки:
Я одинок, как последний глаз
У идущего к слепым человека.
Je pense que, что в тот период жизни близкое знакомство с Чуковским было для Маяковского значительным событием.
В Чуковском Маяковский встретил не только чуткого ко всему новому критика, поверившего в его талант, но и дружески расположенного человека. Вероятно, по совету К. et. он снял комнату возле станции, но с утра приходил к Чуковскому.
После раннего дачного обеда К. et. с М. Б. и Маяковским и мы с мамой и старшей сестрой собирались на берегу залива, против дачи Чуковских. K. et. обращался к Маяковскому:
— Владимир Владимирович, почитайте нам.
Маяковский никогда не отказывался.

Маяковский читает
Я была воспитана на классической поэзии, привыкла к строгим ритмам и четкой рифме, но это не помешало мне сразу и безоговорочно принять Маяковского. Je pense que, что как раз моя поэтическая подготовка помогла мне. Сила чувства и глубина мысли поэта могут быть выражены только в тех словах и ритмах, которые он избрал. Так у Пушкина, Lermontov, Nekrasov, и так у Маяковского. Ритмы его новы и непривычны, рифмы странны и неожиданны, но свое чувство, свою мысль мог он выразить только в этих ему одному принадлежащих словах и ритмах.
Je pense que, что впечатление от ею стихов еще усиливалось потому, что мы впервые слушали их в его чтении.
Я слышала выступления многих знаменитых поэтов и считаю, что чтение самого поэта всегда лучше артистического исполнения Маяковский просто потрясал своим чтением. Голос у него был глубокий и мягкий, немного глуховатый. Начинал он обычно на самых низких нотах. Потом раскачивал строку, ритмически повышая и понижая голос, и вдруг на самом патетическом месте взрывался резким, высоким вскриком.
Сидя на теплом песке, под искривленными ветром соснами, мы слушали, не отрывая глаз от его печального, почти угрюмого и прекрасного лица. Красота его была так же не шаблонна, так же индивидуальна, как его стихи. Широкий лоб, квадратный, тяжелый подбородок. Большой рот. Чуть желтоватая бледность подчеркнута резкой чернотой падающих на лоб прямых прядей. И черные неулыбающиеся глаза, мягкие и глубокие, как его голос.
А он читал, не глядя на нас, даже как будто не замечая, читал для себя, слушал, как звучат только что созданные строки, утверждая их своим голосом.
В то лето он писал сатирические гимны («Гимн критику», «Гимн взятке» и др.), стихи о войне («Мама и убитый немцами вечер», «Война объявлена», «Военно-морская любовь» и др.) и «Облако в штанах».
На меня особенное впечатление производили стихи о войне. Сейчас даже трудно себе представить, как воспринимали их мы в 1915 année. il semblait, рушится наш тихий мир, мир людей, непосредственно не связанных с войной. il semblait, что и на этот пустынный берег «громами ядер» сейчас обрушится война.
Je me souviens, многие месяцы после этих чтений я вздрагивала, когда раздавались крики мальчишек газетчиков, потому что снова начинал звучать голос Маяковского:
Газетчики надрывались:
«Купите вечернюю…»-
и перед глазами «багровой крови лилась и лилась струя».
K. et. слушал Маяковского с напряженным вниманием. Его необыкновенно подвижное лицо делалось сосредоточенно-серьезным. Лукавой насмешливости, так ему свойственной, в его глазах теперь не было. Взгляд его становился мягким и каким-то радостным. Иногда он оглядывался на нас и чуть улыбался. Он чувствовал, как мы воспринимаем Маяковского, как покоряемся обаянию его слов и его голоса. И мне казалось, что вот сейчас он дарит нам Маяковского, Maïakovski, которого он открыл для себя, а теперь щедро делится с нами. Делится своей радостью.

La plupart lire les versets Tchoukovski:


Все стихи (содержание по алфавиту)

Laisser un commentaire