Воспоминания о Корнее Чуковском

Я часто посылал Корнею Ивановичу книги, выпущенные издательством «Художник РСФСР», и он всегда читал их и откликался, хотя бы несколькими строками. Он высоко ценил «Воспоминания о передвижниках» Я. Д. Минченкова. Я послал ему сборник «Памяти И. И. Бродского», в котором он, к сожалению, не смог принять участия.
«Многоуважаемый И. А. — я внимательно прочитал обе книги. Книга Минченкова наконец-то вышла в достойном оформлении! Это был природный Беллетрист, не угадавший своего призвания. Глава о меценатах отлично написана. Слабее всего о Касаткине: длинно и растянуто. Остальное по-прежнему кажется мне очень талантливым.
Воображаю, сколько труда и любви отдали Вы книге об И. И. Лучшее в этой книге — Ваши «Черты характера». Очень интересен разговор И. И. с Луначарским 1. Хороши карандашные рисунки «Куделли», «Кон», «Грин», а также «Лидочка в кресле».
Спешу принести Вам искреннюю благодарность за щедрый подарок.
Ваш Корней Чуковский.
7 окт. 1960 г.»
1 Записанную мною беседу А. В. Луначарского с И. И. Бродским, частично (опубликованную в сборнике, Чуковский включил в свои воспоминания о Луначарском без ссылки, о чем прислал мне потом записку: «Умоляю, простите».

Затевая сборник «Новое о Репине», я предложил Корнею Ивановичу принять в нем участие. Он писал мне:
«Многоуважаемый И. А.
Конечно, я всячески готов сотрудничать с Вами в создании книги о Репине.
У меня даже скопились кое-какие материалы о нем.
В январе-феврале спишемся и, может быть, встретимся.
Спасибо за присланные издания «Художника». Очень умен и талантлив М. А. Григорьев, иллюстрировавший «Жалобную книгу» Чехова. Прежде я никогда не встречал его имени.
Ваш К. Чуковский.
6 ноября 1960 г.»
Наряду с книгами по искусству издательство «Художник РСФСР» выпускало иллюстрированные книги для детей и включило в свой план выпуск нового «Букваря», к которому привлекло известных художников — А. Пластова, А. Пахомова, Ю. Васнецова и других. Я обратился с предложением к Корнею Ивановичу быть составителем «Букваря». Мы не раз с ним возмущались антихудожественностью школьных учебников и говорили о значении первых художественных впечатлений в жизни детей. И вот теперь, когда появилась возможность сделать «Букварь» силами лучших художников и детских писателей, мне не представлялась эта работа без Чуковского. Но увы, Корней Иванович участвовать в ней не смог.
«Букварь», изданный в 1965 году, я сразу же послал на суд Корнею Ивановичу и написал ему о намерении подготовить книгу для чтения, адресованную самым маленьким читателям. Мне представлялось, что никто лучше Чуковского не может составить такую книгу. Он ответил:
«Дорогой мой! Я очень стар — мне 86 лет. Куда же мне браться за такую творческую работу, как составление Хрестоматии для маленьких. Я еле справляюсь с текущей работой — и уже не мечтаю о творчестве. Я дважды составлял «Родную речь» и в первый раз с Маршаком (чуть не в 1935 году), она была забракована начальством и, кажется, сгинула. Второй раз — один — для издательства «Сеятель» в 1936 году (кажется), но издательство было закрыто и весь материал погиб. Спасибо за книгу Маршака. Производственная часть хороша, текст превосходен, но рисунки подгуляли.
Не хотите издать «Тараканище», — скажем, с рисунками Мая Митурича?
Ваш чудесный букварь я послал в Америку одному двухлетнему янки. Его мать пришла в восторг от оформления и сфотографировала мальчика, читающего эту книгу. Карточка у меня есть. Если захотите, пришлю посмотреть. С новым годом!
Ваш Корней Чуковский
Январь, 1968 г.»
Еще одно письмо, связанное с изданиями «Художника РСФСР»:
«Очень мне понравилась Ваша книжка «Из сказок дедушки Чуковского». Книжку эту я с превеликим трудом достал на днях у знакомого букиниста. Оказалось, что она вышла еще в 1963 году. Это показалось мне загадочным: почему редакция с 1963 года хранила это издание в тайне от меня? Напечатала 200 000 экз. и не нашла возможности хоть три экземпляра послать в подарок автору?
Адрес мой такой:
Москва, К-9, ул. Горького, 6, кв. 89 С истинным уважением
Корней Чуковский
[1965 г.]»

* * *
Во время моих частых поездок в Москву по издательским делам я несколько раз встречался с Корнеем Ивановичем в Детгизе, в редакции «Литературного наследства», куда он приходил к И. С. Зильберштейну, и однажды у него дома, на улице Горького.
В Москву я привез полный портфель материалов о Репине. Это был подготовленный к печати сборник «Новое о Репине», составленный мною совместно с В. Н. Москвиновым. Я рассказал Корнею Ивановичу о своем посещении Сергея Городецкого в его сводчатой квартире в Историческом проезде, возле Кремля. Городецкий обещал написать для сборника воспоминания, но обещания не выполнил. «Я все забыл, все забыл!» — восклицал он горестно.
— Да, Городецкий очень сдал… Это ужасно, когда память перестает тебе служить. Я вот тоже стал забывать многие подробности прошлого, а ведь они-то и делают воспоминания живыми. О старость! Горе, мрак, — сокрушается Корней Иванович, но и восьмидесятилетний он прекрасно помнил все, что видел и слышал на своем веку.
Я показываю ему карикатуры Городецкого, которые он сделал в 1915 году. На одной из них изображен высоченный Чуковский, согнувшийся аршином над маленькой фигуркой Репина, который, воздев руки, что-то внушает ему. Над рисунком текст:
«— Не ешьте, Корней Иванович, мяса, ни варенаго, ни жаренаго!
— Бесподобно сказано, Илья Ефимович, ни варенаго, ни жаренаго! Oblesse noblige! Я его сырьем жру!
— Кого?
— Пушечное мясо литературы».
Корней Иванович смеется.
— Это Сергей Митрофанович пытался создать свою «Чукоккалу», он назвал ее «Около Куоккалы». Городецкий очень способный рисовальщик. Репин говорил ему: «Вы — талант! Вы сможете стать художником. Но лучше оставайтесь поэтом, Вы уже нашли себя, а две лошадки обязательно опрокинут вашу телегу в ров».
Я вытаскиваю из портфеля репродукцию рисунка Юрия Анненкова, которую дал мне Городецкий. Это дружеский шарж на Репина, Городецкого и Чуковского. Они изображены в театре, в первом ряду, перед рампой. На сцене актеры в костюмах восемнадцатого века, из будки выглядывает суфлер; забыв о своих обязанностях, он с любопытством рассматривает именитых зрителей.
— Это концерт в Летнем театре «Прометей», в Оллиле… Нет, забыл! А только сейчас потешался над памятью Городецкого… Вспомнил! Это «Хозяйка гостиницы» Гольдони. Спектакль, которым открылся сезон в дачном театре Куоккалы в 1914 году. Шел он в сукнах, как тогда было модно. Спектакль был скучный и успеха не имел. Рисунок этот был напечатан в суворинском журнале «Лукоморье». После спектакля я и Городецкий проводили Репина в «Пенаты». Шел дождь, и Илья Ефимович прикрыл нас своей большой, пушкинской крылаткой. Мы стояли под ней, как под шатром, пока дождь не затих…
— Прекрасная подробность, — сказал я. — Та самая, что делает воспоминания живыми… И «удары дождевых кулаков», наверное, били по крылатке…
Стал накрапывать дождик, Корней Иванович был по-летнему одет в легкий полотняный костюм, цвета его седых волос.
— Как жаль, что с нами нет Ильи Ефимовича и его крылатки, — сказал он.
Мы попрощались. Кажется, я видел его тогда последний раз.
1975

С. Богданович
В ТЕ БАСНОСЛОВНЫЕ ГОДА

Первое знакомство
Летом 1908 года мы жили на даче в Куоккале. Начало лета было холодное, дождливое.
Помню хмурый вечер. Мы, все четверо детей, сидим в столовой и ждем маму. Она уехала в город, в редакцию. Не по-весеннему темно, и над большим обеденным столом горит висячая керосиновая лампа. Старшая сестра Шура уткнула нос в книгу. Володя, младший брат, возит по полу свой паровозик, и пыхтит, и свистит за него. А мне скучно.
— Оленька, почитай нам, — пристаю я к нашей няне, — пожалуйста, почитай!
— Некогда мне, — отмахивается Оля и уходит в соседнюю комнату топить печку.
Поскорей бы мама приехала!
Наконец! Топот ног по крылечку, звонкий, веселый мамин голос — с кем это она разговаривает?
Мы все устремляемся к двери. Мама входит, румяная, оживленная, в своем красивом темно-зеленом костюме и большой шляпе с цветами, а за ней высокий незнакомый человек.
Мама разом обнимает нас, всех четверых.
— Все мои, — говорит она, с веселой гордостью поглядывая на гостя, — эти уже большие, — указывает она на нас с Шурой (Шуре было девять лет, а мне семь), — а это еще мелюзга. — И она кладет руки на светлые стриженые головы Володи и Танюши — младшей сестры.
Наш новый знакомый наклоняется к нам, пристально разглядывая, и каждому пожимает руку.
— Это Шура, Соня, Таня, Володя, — представляет нас мама.
— А меня зовут Корней Иванович, — говорит он высоким, ясным голосом.
Я смотрю на него во все глаза. Он такой длинный, прямо под потолок, и очень тонкий. И какой-то он необыкновенный, не такой, как все. Без бороды, а ведь все «взрослые» бородатые. У него только усы маленькие. Зато нос большой. Интересный нос — так и хочется его потрогать. Ему этот нос очень подходит. И потом, наверное, он веселый. Вот глаза какие хитрые, и губы тоже большие, толстые, чуть морщатся, вздрагивают — вот-вот засмеется.
А К. И. немного нагнулся, вытянул очень длинные руки, подхватил Володю, посадил на плечо и запрыгал вокруг стола.
Когда мелюзгу увели спать, К. И. взял лежавший на столе томик А. Толстого и, перелистывая книгу, спрашивал:
— «Алешу» читали? А «Илью»? А «Курбского»? — Все эти вещи мы уже знали. — А «Дракона»?
— Нет, конечно, — сказала мама, — они не поймут.
— Ну, так я им прочту, — решил К. И.
Потом он часто читал нам стихи, и всегда читал прекрасно. Но этот первый раз особенно запомнился.
Его веселый, высокий голос звучал таинственно и зловеще, подчеркивая торжественно-тяжелый ритм толстовских терцин. Это было страшно и восхитительно.
Вот на гребне огромной скалы возникла не то крепостная стена, не то изваяние чудовища. И неотвратимое свершилось: от удара камня, брошенного дерзкой рукой, чудовище ожило…
Когда К. И. закрыл книгу, мы молчали, подавленные фантастическими образами поэмы. Но эта подавленность не мешала ощущению счастья, как от дорогого неожиданного подарка.
К. И. внимательно, серьезно смотрел на нас и вдруг заулыбался, чем-то очень довольный.
— А вы еще говорили — не поймут! — обернулся он к маме с каким-то даже торжеством. В тоне его была непонятная мне тогда радость. Радость человека, показавшего другому прекрасное и убедившегося, что другой тоже сумел увидеть.
После ухода К. И. мы просто накинулись на маму: кто он? откуда? почему так странно зовут — Корней? Оказалось, что мама с ним познакомилась в редакции, что живет он тоже в Куоккале и что они вместе приехали из города.
— А Корней — это не совсем его имя, — объяснила мама. — По-настоящему его зовут Николай Корнейчуков. Он из своей фамилии сделал имя и фамилию, и получилось Корней Чуковский. Такое придуманное имя называется псевдонимом. Он так свои статьи подписывает.
Свое литературное имя К. И. придумал так удачно, оно так срослось с ним, что перешло по наследству его детям, внукам и правнукам.
В то лето и в следующие куоккальские лета К. И. часто бывал у нас. Как только он появлялся, мы сразу чувствовали, что он пришел не только к маме, но и к нам, детям. Он совсем не похож был на тех маминых знакомых, которые только и ждали, когда неугомонных детей отправят спать.

Веселые прогулки
В хорошую погоду К. И. приходил к нам ранним вечером, забирал нас всех четверых, и мы шли к морю. Выйдя за калитку сада, К. И. сажал себе на плечи мелюзгу, предлагал нам с Шурой:
— Давайте наперегонки! — и огромными шагами устремлялся вперед.
Шура бегала неплохо и изо всех сил старалась не отстать, а я, маленькая толстушка, пыхтела где-то далеко позади. И все-таки мне было весело. Страшно весело! К. И. на бегу оглядывался, и дистанция между нами постепенно сокращалась. Мне казалось, что я мчусь с невероятной быстротой, просто лечу — ведь я догоняла К. И. Еще рывок — и я, восторженно визжа, оказывалась впереди. Но тут К. И. снова припускал… К финишу — пляжу — все бегуны приходили одновременно, и все были довольны, тем более что здесь нас ждало самое главное.
Мы все шли по длинным мосткам к маленькой пристани, у которой покачивалось несколько лодок. К. И. отвязывал лодку, заботливо рассаживал нас, предупреждая, чтобы мы не смели меняться местами и вскакивать, вставлял весла в уключины, и плавание начиналось.
С ним первым мы отчалили от твердой земли. Ни мама, никто из ее знакомых грести, конечно, не умели, а К. И. греб замечательно. Мы не только не вскакивали с мест, но даже не разговаривали. И не от страха перед морской пучиной. Просто было удивительно интересно смотреть, как он широко взмахивал веслами, как весла с тихим всплеском погружались в воду. А кругом было море, только море, бледно-голубое, почти белое и гладкое, гладкое, без единой рябинки. Красное плоское солнце медленно скатывалось за длинные лиловые облака, застывшие у горизонта, и мне казалось, что мы уплывали далеко-далеко. Когда К. И. поворачивал обратно, я всякий раз удивлялась, что так хорошо видны и мостки, и будки на пляже, и поджидающая нас мама.
— Ну, босоногая команда, пора домой! — говорила мама.
Мы пересмеивались и поглядывали на К. И. Он тоже принадлежал к босоногой команде — в теплую погоду он всегда ходил босиком.

Оцените:
( 2 оценки, среднее 3 из 5 )
Поделитесь с друзьями:
Корней Чуковский
Добавить комментарий