tradurre in:

Когда рукопись наконец отвозили в редакцию, он нетерпеливо ждал сначала набора, потом корректур, первую и вторую, потом чистые листы, потом сигнал, потом авторские экземпляры книги. Он засыпал меня вопросами:
— Что же с «Советским писателем»? (Где шла его книга «Из воспоминаний».)
— Делает ли художник рисунки к моему «Бибигону», который должен выйти в «Советской России»?
— Нет ли корректур Киплинга?
— Есть ли чистые листы «От двух до пяти»?
— Когда выйдут мои сказки в Детгизе?
Если Корней Иванович был в больнице или в санатории, мне звонили медицинские сестры или добровольные помощники и вновь и вновь расспрашивали меня о его делах, хотя я только час назад сама говорила с «им. А то мне вслед отправлялась записка с наставлениями (конверт он обычно надписывал так: «КИЛ от КИЧ»):
«Не забыли ли Вы напомнить им, что они должны объяснить: канцелярит с ударением на последнем слоге — болезнь (вспомним: дифтерит, колит, appendicite)».
Малейшая задержка чудилась ему катастрофой, потому что каждый год, каждый день своей жизни он считал последним подарком судьбы.
Как только Корней Иванович получал вышедшую книгу, на корешке одного из экземпляров он ставил букву «М» или писал слово «МОИ» и тут же, перелистывая книгу, начинал вносить в текст поправки и дополнения, вписывая их на поля книги или подклеивая вставки к страницам.
О некоторых статьях в «Современниках» говорил:
— Вялая, бескровная статейка (например о «Собинове»).
О «Репине»:
— Сейчас я написал бы эту книгу по-другому
А получив «Живой как жизнь», Ha detto:
— Книжка, forse, невредная.
Но что за горьким был день, когда я поставила на письменный стол Корнея Ивановича пакет с несколькими экземплярами книги «О Чехове». Он принялся развязывать шпагат, а я направилась в свою комнату. Уже у двери за моей спиной раздался безнадежно-отчаянный голос:
— Терпеть не могу этот бразовский портрет! — И в то же мгновение мимо меня пролетела и упала книга.
Я наклонилась и рассмотрела портрет. Это была фотография Чехова, чем-то схожая с портретом работы Браза. Сгоряча Корней Иванович не вгляделся в фотографию и отшвырнул от себя книгу.
Спас меня сохранившийся титульный лист машинописного экземпляра, на котором Корней Иванович четко вывел:
«Корней Чуковский.
Чехов и его мастерство»
и поперек листа, карандашом:
«2 портрета
Один вначале — тот, что в VIII томе против 13 страницы (достать оригинал в Чеховском музее) другой работы Браза в самом конце».
Но этот лист я не сразу показала ему. Когда я опамятовалась и вновь вошла в кабинет, он повернул ко мне лицо, все залитое слезами
Корней Иванович мечтал составить том своих критических статей, quelli, которые наиболее ценил, и назвать эту книгу «Вечерняя радуга». Ему очень полюбились эти два слова, и он не раз перечислял статьи, которые включит в эту заветную свою книгу.
Но такой книги ему не пришлось издать. А заглавие он подарил поэту из села Ильинское — Семену Воскресенскому: «Вечерней радугой» назвал свою работу о стихах престарелого поэта. Статьи же, потерявшие свое заглавие, он стал вкладывать в папку, на которой написал: «VII том». Корней Иванович надеялся, che, выпустив VI том собрания своих сочинений, он вдогонку сдаст в издательство и «VII том».
Книга «Рассказы о Некрасове», статьи о Джеке Лондоне, о Короленко, «Ахматова и Маяковский» должны были стать основой этого тома.
Однажды у себя на столе я увидела толстую тетрадь в. твердом коричневом переплете. Она лежала открытой, и на первой странице было написано: «Кларина книга». Написано было так:
Кларина Книга
И под этим заглавием следовали вопросы:
«Как зовут Лаврецкого? Его адрес?
Адрес Кассиля?
Гаркави.
Книга Дубинской «Некрасов».
Клей.
Где детгизовский вариант «Бибигона»
К вечеру я рядом с вопросами написала ответы. Я узнала имя-отчество Лаврецкого и его адрес. И адрес Кассиля тоже. Подготовила сверку текстов диссертации А. Гаркави и книги Дубинской о Некрасове, необходимых для работы над статьей «Свое и чужое», где Корней Иванович защищал некрасоведа Гаркави от наскоков Дубинской 1.
1 Статья «Свое и чужое» была напечатана в «Литературной газете».

Детгизовский вариант «Бибигона» нашелся, и с левой стороны своих вопросов удовлетворенный Корней Иванович поставил крестики.
Тетрадь эта велась нерегулярно. То записи в ней шли день за днем, то она надолго исчезала и возникала на моем столе в те дни, когда Корней Иванович гневался на меня и старался припомнить как можно больше упущенных мною дел. Тогда появлялись такие записи:
«Клара (с гуся вода)
«Айболит» в Крымиздате.
«Рассказы о Шерлоке Холмсе» вышли в нескольких издательствах под моей редакцией и с моим предисловием.
Сказки вышли в Симферополе и др. местах.
testi. dove?
Энциклопедия!!!
Страницы воспоминаний (все перепутаны).
Почему в Детгизе не выходят сказки
По временам негодование Корнея Ивановича выплескивалось через край. Тогда с каждой строкой увеличивалось количество вопросительных знаков:
«Где газета? (один вопросительный знак)
Где 3-й том Чехова??» (два вопросительных знака).
Но этого показалось Корнею Ивановичу мало, и он приписал: «и 4-й».
«Где книги??? (три вопросительных знака).
Где членский билет Союза писателей???? (четыре вопросительных знака).
Где корректура Уитмена?????» (пять вопросительных знаков).
Перечень дел и вопросов начинался иногда без обращения, иногда Корней Иванович писал число, mese, а порою на первой строке аккуратными буквами выводилось слово «Клариссима».
Наряду с деловыми поручениями, — например: «Просмотреть Тифлисские газеты за 1875 g. — Нет ли там о том, что Сл[епцов] читал «Сцены в мировом суде» публично», — были и такие просьбы:
«Позвонить Юрию Федоровичу Стрехнину, D 2-22-49, что я сейчас очень нездоров и не могу прочесть рукопись Зивельчинской (сказать нужно очень вежливо, указав, что я ужасно хотел бы прочитать оное творение)».
o.
«Позвонить Ляле Ульяновой, B 1-07-76. Поздравления и любовь. Подарю Бибигона».
У Корнея Ивановича было несколько друзей и знакомых, которым он ежемесячно считал своим долгом помогать деньгами. В «Клариной книге» много напоминаний о том, кого снабдить деньгами.
В одно из изданий прозаической сказки «Доктор Айболит» вкралась ошибка. Обезьянка Чичи, которая осталась на обезьяньем острове, вдруг очутилась на корабле вместе с доктором Айболитом и другими зверями. Ни Корней Иванович, ни редакторы, ни я, ни папы-мамы-бабушки не заметили этого. Только девочка Наташа Рыжова прислала письмо, где уличала Корнея Ивановича в этой ошибке.
Корней Иванович написал в тетради:
«Наташа Рыжова исправила Д-ра Айболита,
(di 56 pp. нужно вычеркнуть Чичи)».
И через несколько листов:
«5 марта.
Послать «Бибигона» Наташе Рыжовой» — и ее адрес, по которому я и отправила книгу.
Однажды летом Корней Иванович предложил мне пожить у него в доме несколько дней. И заполнил одну страницу такими указаниями:
«— Поселиться в телевизионной комнате.
— Побольше гулять.
— Прибить мой портрет в указанном месте».
Потом этот портрет Корней Иванович подарил мне.
Если перевернуть «Кларину книгу» и перелистать ее с конца, можно прочесть такие записи:
«11 авг[уста] in 12 час.
Комитет: Галя, Назым Хикмет,
Мария Ив. Джерманетто» и др.
Это список людей, которые участвовали в организации одного из первых переделкинских костров.
Через страницу — репертуар.
И пригласительный билет:
«Костер 16 agosto. domenica. 3 часа дня.
addio, лето.
Детская библиотека. Ул. Серафимовича.
Выступления писателей. — Концерт. -
Детская самодеятельность.
Входная плата — 5 шишек».
О кострах на участке Корнея Ивановича писали очень много. Готовился он к ним задолго, привлекая в помощь всех, кто хотел ее оказать. Но с каждым годом все труднее было ему выдерживать «предкостровое» напряжение. Он заболевал от ожидания, от мелочных неувязок, от невозможности прекратить дождь, который всякий раз начинал заливать сложенный пирамидой хворост, и эстраду, и скамейки, и собравшихся зрителей. uno giorno, сильно простуженный, решил не присутствовать на костре. Он устроился на балконе с бумагами и книгами, надеясь продолжить свою работу. Но не мог сосредоточиться, вставал, пересекал свой кабинет, выходил на террасу, обращенную окнами в сад, и смотрел, как идут на костровую площадку маленькие дети с родителями или пионеры с флагами и горнами; беспрестанно интересовался, кто из писателей и артистов приехал и почему кто-то из них запаздывает. infine, совершенно измаявшись, он задумал бежать из дома: сел в машину, посадил за руль своего внука Женю, рядом с Женей меня, и мы на большой скорости помчались по шоссе в Барвиху. Корней Иванович сидел молча, потом вдруг закричал: «Назад!» — и стал открывать на всем ходу дверцу «ЗИМа». Женя, spaventato, что дверца под напором встречного ветра вырвется из рук Корнея Ивановича и он, не удержавшись, упадет на дорогу, тоже закричал: «Дед, остановись!» — и, развернувшись, повел машину в Переделкино. Праздник был в полном разгаре. Когда Корней Иванович подошел к эстраде, перед детьми манипулировал фокусник. Дети встретили Корнея Ивановича приветственным визгом, а фокусник посадил его на стул с краю эстрады и, показывая очередной фокус, ловко снял с его руки часы и вынул их из нагрудного кармана его пиджака.
Я перелистываю «Кларину книгу» и вижу на одной из страниц среди других записей такую (под номером 6) :
«Должна была воротиться 22 июня».
Обычно я возвращалась из отпуска вовремя, иногда на несколько дней раньше срока. Еще задолго до того, как наступал день моего отъезда, Корней Иванович начинал негодовать и жаловаться на мое равнодушное отношение к его делам, что оставляю его в самое горячее, лихорадочное время работы. Он терпеть не мог мои отъезды в отпуск, точно так же, как и праздничные дни.
— Я думал, для вас работа радость. Оказывается — каторга! Вы удираете отдыхать! А я один должен работать. Только мне никогда нет никакого роздыху!
И начинал хлопотать в Литфонде путевку для меня в какой-нибудь из Домов творчества. Но так как он не знал точно, с которого числа начинается путевка, мой отъезд всякий раз был для него неожиданностью и предательством. Если я уезжала на юг, то всегда проводила свой отпуск до конца срока. Если в Малеевку или в Комарово, то мне не удавалось использовать все свои «путевочные» дни. Меня вызывали к телефону, и Корней Иванович спрашивал, не знаю ли я, где находится такая-то книга, или не помню ли я, куда он положил свои деньги.
Однажды я получила от него такое письмо:
«Прошу заполнить и вернуть. Нужное подчеркнуть/Ненужное зачеркнуть.
Дорогой Корней Иванович!
Я приехала в К[омаро]во 1/2 agosto. Здесь очень хорошо/плохо.
Погода гнусная/прелестная. Настроение веселое/грустное. Я познакомилась с хорошими/плохими писателями. Без Переделкино мне скучно/наплевать.
Я возобновила/не возобновила свою дружбу с N.N. и Z.Z.
Любящая Вас/Равнодушная к Вам Клара.
Я здорова; я больна холерой/чумой/меланхолией».
А когда я после отпуска утром приходила на работу, то все шло так, будто никакого отпуска и не было, будто я никуда не уезжала: возле машинки лежали листки рукописи, которые надо было перепечатать, или на столе ждала меня очередная корректура, или лежала «Кларина книга» с перечислением дел, которые Корней Иванович навспоминал в мое отсутствие.
Он никогда не говорил банальных фраз: «Как вы хорошо выглядите» — и «Хорошо ли отдохнули?» — тоже не спрашивал. Просто продолжал свою работу, в которую я входила без лишних разговоров.
Только перед самым моим уходом, уже вслед мне, произносил:
— Вот сколько мы с Володечкой 1 наработали, пока вы гуляли. Он — не вы
1 il. e. Глоцер, который помогал Корнею Ивановичу в дни моего отпуска.

И я закрывала дверь.
Корней Иванович никогда не отдыхал, как отдыхают все: двадцать четыре дня вдали от дома, от работы, от хлопот — только отдых: на юге, в санатории, в доме отдыха. Не то чтобы он не ездил в санатории. Ездил, naturalmente. Каждый год на один месяц. Всегда в Барвиху, один раз в «Сосны», где пробыл недолго: там для него было слишком шумно.
За несколько дней до отъезда в кабинете на пол ставился большой открытый чемодан, и в него постепенно укладывались книги, бумаги, ручки, карандаши, клей, чернила, маленькая белая тряпочка (для перьев) и побольше (ею Корней Иванович стирал пыль и сам любил мыть ее под краном) и очередная рукопись.
В санатории у него был свой режим, такой же, как и в Переделкине, — рабочий. Отдыхом он считал те часы, quando, утомляясь, оставлял одну работу и принимался за другую. От «Маленького оборвыша» к Слепцову, от Оскара Уайльда к статьям о русском языке.
Бездеятельного отдыха он не признавал, не одобрял и не понимал, как можно целый вечер просидеть за игрой в домино или праздно протомиться у телевизора.
Если Корней Иванович узнавал, что я провела вечер в гостях на каком-нибудь торжественном ужине или просто так проболтала с друзьями до поздней ночи, он презрительно фыркал, отворачивался от меня и осуждающе говорил:
— Как не стыдно! На что истратили время! Лучше почитали бы что-нибудь.
Лестница на второй этаж дома Корнея Ивановича начинается пологими ступеньками (их четыре), а потом резко идет вверх. Эти шестнадцать ступенек преодолевать надо медленно и размеренно.
Корней Иванович осиливал ступеньки одним махом, а если его сопровождали молодые дамы, он шагал через ступеньку, а то и через две, даже в своих огромных валенках-кораблях.
Я поднималась по этой лестнице полусогнувшись, опираясь руками в колени. Голову приподнимала уже у самой лестничной площадки. in giorni, когда Корней Иванович встречал меня, он стоял на верхней ступеньке, вытянув руку вперед, словно благословляя меня.
Ты перед ним что стебель гибкий,
Он пред тобой что лютый зверь, -
торжественно проговаривал он эти строки и обычно вручал мне какую-нибудь работу. Как-то он протянул чью-то толстенную рукопись, которую сопровождала такая резолюция:
«Клара. Я умер».
Каждый день почта доставляла в дом 7—10 писем, 4—5 пакетов, обычно объемистых. Однажды шофер привез тяжеленный фанерный ящик, на котором стояла цифра: «10 кг.». Корней Иванович, с нетерпением ожидая, когда ящик будет вскрыт, приговаривал:
— Эх, грешен, люблю подарки, люблю подарки
А когда ящик вскрыли и я, надрываясь, подняла эти десять кг., оказалось, что они вмещали в себя жизнеописание одной дамы от рождения ее и до семидесяти лет. Корней Иванович даже плюнул от возмущения, а на следующий день я прочла на листке, прикрепленном к этому сочинению: «Кларочка! Дайте этой барыне самое вежливое описание моей болезни и немедленно верните ей рукопись».
Письма разбирать помогали Корнею Ивановичу все в доме — и невестка Марина Николаевна, и внучка Елена Цезаревна, и друзья, и случайные гости. Письма прочитывались и раскладывались по самодельным бумажным папкам. На папках делались надписи (я перечисляю те, что сейчас остались нетронутыми в ящике письменного стола Корнея Ивановича) :
«Лит. консультации»
«Послать книгу или деньги»
«Архив»
«Раритеты и курьезы» (с припиской: «Ха, ха»)
«Раритеты-газеты».
В папке «Лит. консультации» остались лежать стихи Г. Лукьянова, присланные 20 luglio 1969 anno; «Считалки, перевертыши, загадки детей рождения 1903, 1930, 1955, 1957 годов», собранные пенсионеркой Т. io. Вашкевич из Риги; стихи А. la. Туманова, который «решился присоединить свои вирши к опостылевшему потоку рукописей», и др.
Это те заинтересовавшие Корнея Ивановича рукописи, которые он просмотрел, но не успел ответить авторам.
В другой папке лежат письма детей и родителей с просьбами о книгах. На многих сверху сделана пометка: «Послана».
Письма из третьей папки после того, как Корней Иванович отвечал на них, перекочевывали в основной архив, распределенный по алфавиту.
В раритетах хранится самодельная книга «Мойдодыр», которую сопровождало такое письмо:
«Дорогой Корней Иванович! Посылаю Вам небольшую книгу. Она долго у меня хранилась, но лучше ей быть у Вас. В войну молодой капитан, долечиваясь после ранения, нашел в эвакуации жену и маленького сына. Не было книг. Он много читал сыну на память, а эту сам написал и иллюстрировал. […]
mi ricordo, отец погиб на фронте. Мальчик хранил эту книгу.
Потом подарил своей любимой учительнице, t. к. судьба гоняла его по всему Союзу. Потом передали ее мне. Я ее тоже очень берегла. А теперь мы решили отдать ее Вам. Пусть будет у Вас, как доказательство любви и уважения Ваших маленьких, больших и совсем старых читателей.
С искренним уважением
n. Метлицкая».
В книжке одиннадцать страниц. На последней указано: «Соликамск, 1943». Текст написан тушью, печатными буквами. Рисунки — акварельными красками. Слово «Мойдодыр» «издатель» вывел из нарисованных одежных щеток и мыльных пузырей.
В архиве Корнея Ивановича несколько таких книг, сделанных родителями своим детям.
Самодельную книжку «Сказок», изготовленную в Заполярье в годы войны, с металлической планочкой ла матерчатой обложке, прислала Корнею Ивановичу Галина Шапилова. В письме она говорит: «Это моя самая первая в жизни и самая дорогая для меня книжка. Она сделана моей мамой». На планке надпись: «Галочке от мамы». Сказки «Лимпопо», "Barmalej", "Telephone", «Мойдодыр» и другие напечатаны на машинке. Рисунки выполнены тушью и цветными карандашами — точное воспроизведение иллюстраций художников к довоенным изданиям сказок Корнея Ивановича.
Сказку «Крокодил» с переснятыми рисунками Ре-Ми и переписанным от руки текстом подарила Корнею Ивановичу А. il. Меньшикова.
В «Раритетах и курьезах» лежат рядом два письма. Оба посвящены сказке «Мойдодыр». Первое как бы заключает раздел «раритетов», второе открывает раздел «курьезов».
В первом Марк Фогель рассказывает о том, как сорок лет назад, маленьким мальчиком, он был приглашен в Дом санкультпросвета посмотреть фильм «Мойдодыр». «Фильм был немым, — пишет он, — поэтому тетенька, тихо бренча на пианино, громко выкрикивала:
Одеяло убежало!
volò scheda!
Но вот грязный мальчик стал чистым, Мойдодыр и все вещи радостно заплясали, тетенька грянула «Камаринскую». Загорелся свет, но тетенька нас не отпустила:
— Дети, tranquillamente! Сейчас будет самое главное!
Она долго искала кого-то в зале, проходя по рядам, потом поманила меня пальцем, а когда я подошел к ней, поставила на стул и сказала:
— Дети, этот мальчик самый грязный! За это Мойдодыр дарит ему подарок.
Она протянула мне кусок мыла и мочалку-люфу.
Я стоял на стуле, держа в одной руке мыло, а в другой мочалку, словно скипетр и державу!
Тетенька колотила изо всех сил «туш» — меня нарекли главным грязнулей всего района. И тут тетенька совершила тактическую ошибку. Она громко похлопала в ладоши, требуя тишины. Вкрадчивым голосом, ехидно взглянув на меня, она кинула в зал:
— Дети, хотели бы вы быть похожими на этого мальчика? Хотели бы вы получить такой подарок? — Она победно улыбнулась, предвкушая ответ.
— Хоти-и-им! — неожиданно для нее заревел зал
Я мчался домой, uragano. Я ворвался домой. Я закричал изо всех сил:
— Мама! Мамочка, ты же ничего не знаешь! Я самый главный грязнуля в нашем районе!
Я потрясал в воздухе своими знаками победы — мылом и мочалкой,
Мама ахнула и тихо заплакалаС тех пор прошло много лет. Давным-давно смылилось мыло, истерлась мочалка, но я до сих пор благодарен Мойдодыру за его подарок».

Articolo più letto versi Chukovsky:


Tutti poesie (contenuti in ordine alfabetico)

lascia un commento