翻译成:

* * *
Такое времяпрепровождение не может кончиться добром для восьмидесятилетнего Корнея Ивановича — я это отлично понимаю. На каком-то приеме он простудился, как я и боялась. Кашель, болит горло, температура. 我知道, как затягивается маленькое недомогание у Корнея Ивановича, бороться с болезнью уже не хватает сил у старого организма. А мы не дома
Но приезжает Петр Петрович, и мы должны ехать в Лондон. Так уже давно решил Корней Иванович. Моросит частый, холодный дождь. Капризна английская весна! Англичане уверяют, что такой холодной весны не было семьдесят лет. Повезло нам! Укутав Корнея Ивановича пледами, надев на ноги незаменимые калоши, мы привозим его прямо в номер лондонского отеля. Укладываем в постель, но попадаем в такое время, когда обеда в ресторане еще нет и приходится довольствоваться горячим чаем.
Несмотря на недомогание, Корней Иванович попросил Петра Петровича почитать английские стихи. Корней Иванович отлично знает и любит английскую поэзию. Стихотворение за стихотворением читал Петр Петрович, и мне думается, что радость, которую при этом испытывал Корней Иванович, поднимала в нем жизненный тонус и помогала бороться с болезнью. Он оживился, наперебой с Петром Петровичем вспоминал любимых поэтов и с восторгом согласился на приход студенток русского отделения университета, встречу с которыми предложил Петр Петрович. 生病! Но спорить было бесполезно. В ужасе я молчала
И на другой день маленький номер наполнился веселой ватагой молодежи, расположившейся на ковре, на стульях, на подоконнике. Корней Иванович лежал под одеялами, напичканный лекарствами, ледяной номер обогревал электрический камин, из окон отчаянно дуло, но веселый разговор не умолкал много часов, и я едва прервала его, 担心, что Корней Иванович вконец утомится и расхвораетсяНо и в последующие дни студенты забегали поодиночке, — такого удивительного русского им еще не приходилось встречать.
К моему великому счастью, Корней Иванович через несколько дней был здоров. Погода прояснилась и потеплело, помогло и энергичное лечение наших посольских врачей.
Корней Иванович жил в Англии такой интенсивной жизнью, тратил такое количество сил, что я с ужасом замечала, как стремительно он худеет. Но что было делать? Усмирить его темперамент было нелегко… 和, видя, как он возбужден, я твердо настояла, чтобы он ложился днем и спал хоть немного. А чтобы усыпить его, нужно было читать. 和我, как всегда, брала книгу и принималась за чтение вслух. Читали мы «Холодный дом» Диккенса, взятый из Москвы. 但, 大概, утомление Корнея Ивановича было настолько сильным, что через несколько минут он уже начинал посапывать. У меня же, привычной его чтицы, такое свойство: я могу читать и с чувством, и с выражением, но совершенно механически, думая в это время о чем-то своем. А в Англии, 自然, думать приходилось многоИ я никакого представления не имела о том, что я читаю, что происходит с героями и главное — на каком месте я остановилась в прошлый раз. Ни пометки, ни закладки как-то не приживались у нас. Конечно, не помнил этого и сладко посапывающий Корней Иванович. И вот начиналось: назавтра раскрываешь книгу, и нужно читать. А где раскрыть? На какой странице? Мы оба не имели ни малейшего представления об этом. Думаю, что за трехнедельное пребывание в Англии мы все время буксовали на двух-трех страничках «Холодного дома». Но это развлекало нас очень.
Установились теплые весенние дни. И Корней Иванович, усталый от встреч, пошел как-то к вечеру побродить один неподалеку. Подошел к Британскому музею — он был рядом, — где в молодости, голодный, он проводил все дни, приходя первым и уходя последним, читая и набираясь знаний. Музей был уже закрыт. Он подошел к служителю, разговорился с ним, 他说,, что шестьдесят лет назад он здесь работал, и служитель отпер ему дверь и впустил в музей. Растроганный вернулся он назад. Стоит музей. Любовно хранятся в нем драгоценные рукописи, уникальные экспонаты, свидетели далекого прошлого. Все так же незыблемо, как и шестьдесят лет назад. Только — уже нет того, двадцатидвухлетнего Корнея Ивановича.

* * *
Мы получили приглашение от нашею посла. Снова был ясный, холодный вечер. Снова тонкие струи пара вылетали изо рта.
В гостиной посольства горел камин, и все разместились перед огнем. 然而, была только милая, интеллигентная семья посла, никого из посторонних. Корней Иванович был, как говорят, «в ударе». И стал вспоминать и рассказывать. Так, как умел рассказывать только он, — отчетливо и ясно. Вспоминал Горького, Леонида Андреева, Блока. Воскрешал разговоры с ними, живые сценки. И казалось, что они тут, в этой большой комнате с камином, ходят, разговаривают
— Боже мой! Как же вы не записываете его рассказы! — шепнула мне жена посла, очнувшись, когда он умолк. — Ведь они неповторимы!
Мы долго сидели у них. Было уютно и дружественно. С тех пор они не раз бывали в Переделкине в гостях у Корнея Ивановича.
Все лекции, которые Корней Иванович прочел в Оксфорде и в Лондоне, имели громадный и шумный успех. Так было и в университете, где он прочитал лекцию на русском отделении. Так было и в клубе «СССР — Англия». Так было на Би-Би-Си, где его лекция для изучающих русский язык была записана на пленку. Корней Иванович охотно и неутомимо выступал повсюду.
— Я — актер. Я люблю эстраду, люблю публику, — приговаривал он.
但, 当然, не только эстраду он любил, встречи с учеными были ему не менее интересны. Еще в Москве он говорил, как ему хочется встретиться с Опи, который жизнь свою посвятил изучению детей, их творчеству. Опи жил за Лондоном, и в доме у него был своеобразный музей детского творчества. Свидание это состоялось, и оба были весьма довольны встречей. А Петр Петрович принес ему рукопись своего учебника русского языка, и Корней Иванович добросовестно, с интересом изучил ее и внес небольшие изменения. Работы у Корнея Ивановича в Англии хватало!
И все же выдалось воскресное утро, теплое и ласковое, когда вдруг оказалось, что мы — свободны. Никуда идти не надо, никого принимать у себя не надо. Выглянуло солнышко, совсем забывшее Англию весной 1962 年.
И мы решили прогуляться по городу.
Дорогой Корней Иванович вспоминал свою прежнюю жизнь в Лондоне, радостно узнавал улицы, памятники, парки, которых так много в Лондоне. Потихоньку бредя, мы дошли до памятника королю Георгу V. Корней Иванович остановился, удивленный.
— Как странно! — задумчиво промолвил он. - 我见过, я знал этого человека. 该 1916 году он принимал нашу делегацию. Я запомнил его полнокровным, говорящим, двигающимся. И вдруг вместо живого человека — мертвый камень. Памятник!..
Переговариваясь, мы двигались к Темзе в самом хорошем настроении. Солнышко пригрело, стало тепло.
Неожиданно до нас донеслась глухая барабанная дробь. Все ближе, 接近…. Мы оглянулись. По улице, растянувшись лентой, шли старики. Среди них было и немало совсем дряхлых. Впереди шествовали старики барабанщики, за ними, напрягаясь до красноты, старики трубачи дули в трубы, шли старики с палочками, шли хромая, волоча ноги, шли, молодцевато выпятив грудь, высоко подняв голову, и теплый ветер шевелил их седые волосы. Шли старики — шотландские стрелки, в коротких клетчатых юбочках, гнусавя на своих волынках. А впереди шагал высокий худой старец, бодро вскидывая негнущиеся длинные ноги. Старец этот был одним из командующих войсками того времени, а старики — остатками полков, сражавшихся на войне 1914 年. Нежно звенели медали, приколотые к груди
我不知道, куда они шли. И зачем они шли. Но мы остановились, пораженные этим зрелищем. И величественным, и трогательным выглядело оно. Корней Иванович снял шляпу
— Мои ровесники, — проговорил он. — Остатки моего поколения
Мы долго молча стояли и смотрели им вслед, покуда колонна не завернула за угол. Все тише и тише барабанная дробь. Едва доносятся звуки труб и волынокИ старики скрылись из виду.
А мы пошли дальше.

* * *
Двухнедельное пребывание наше в Лондоне было прервано лишь на сутки — мы слетали в Шотландию, в Эдинбург. «Британский совет», гостями которого мы были, предлагал нам поездки по стране, но Корней Иванович отказался: путешествия были бы ему не по силам. Но англичане обязательны и пунктуальны. Как-то в разговоре Корней Иванович обмолвился: “关于, Эдинбург? Родина Вальтера Скотта. Интересно бы побывать там», — и нам немедленно были принесены билеты на самолет и заказаны по телефону номера в гостинице. Отказаться невозможно. Корней Иванович ворчал и стонал: ехать ему совсем не хотелось. Пылко увлеченный новыми людьми, он нисколько не желал покидать Лондон. И вначале остался довольно равнодушен к Эдинбургу. Город стоит на семи холмах, как Афины? Ну и что? Ну, средневековый замок, превращенный в музей. Хотите посмотреть, мистер Чуковский? Нисколько! Только люди и люди, вот что занимает его. Их интересы, 思念, характеры. 和, раздраженный, приехав в гостиницу, объявил, что устал, хочет лечь и попытаться уснуть. Вечером лекция в университете. Снова я вытащила наш «Холодный дом», снова, — наверное, в сотый раз, — начала читать с той страницы, на которой мы, 也许, остановились еще в Москве. Но усталый Корней Иванович вскоре засопел под одеялом, и я крадучись выскочила из номера: хоть час, да мой, и я немного побегаю по Эдинбургу.
Все было неудачно. Лекция в Эдинбургском университете собрала горсточку преподавателей, знающих русский язык. И это для Корнея Ивановича, привыкшего послушно подчинять себе громадные аудитории! Но странно было бы в далекой Шотландии, в Эдинбурге, искать знаний и интереса к русскому языку. А преподаватели оказались милыми и любезными людьми. Затаив дыхание выслушали они Корнея Ивановича и потащили нас ужинать в свою учительскую столовую. Корней Иванович оживился, разговорился, и мы просидели с ними до полуночи. Среди учителей оказался русский, в детстве живший в Куоккале, помнивший Корнея Ивановича и его семью, и они с Корнеем Ивановичем наперебой вспоминали сценки, людей из того далекого времени. А когда мы вышли на улицу, над Эдинбургом сияла роскошная, совершенно ленинградская белая ночь.
Утром, спозаранку, мы до завтрака пошли побродить по городу. Корней Иванович стал вспоминать, что в Эдинбурге родился Вальтер Скотт, что долгое время там жил Бёрнс. И по мере того, как он вспоминал и рассказывал, 城市, доселе мертвый для него, словно расцветая под его словами, начал оживать, оживатьИ вот уже Корней Иванович обращает внимание на его своеобразие, на неторопливую, провинциальную тишину, на бесчисленные «лавки древностей», на широкие улицы, то ползущие вверх, то сбегающие вниз, на бульвары. Бёрнс, Вальтер Скотти они бродили по этим улицамИ когда мы вернулись в отель, Корней Иванович совсем примирился с Эдинбургом.

* * *
— Домой, 家! — все чаще начинает повторять Корней Иванович. — Как-то мое собрание сочинений? Надо работать, а не бездельничать.
Работу над шеститомным собранием сочинений, 自然, нельзя было взять с собой. И все сильнее и сильнее тревожится Корней Иванович. Как-то работает его помощница в далеком Переделкине?
И на 9 июня мы просим заказать нам билеты на самолет в Москву. В Англии мы пробыли три недели.
Но чуть только заказаны билеты, Корней Иванович начинает колебаться.
— А почему бы нам не погостить еще? — говорит он после удачно проведенного дня. — Наша виза действительна до конца июля. А мы еще очень многого не видели в Лондоне.
Трудно, ох, как трудно с его быстро меняющимися настроениями! И кто знает, что он начнет говорить, если послушать его и остаться
А пока он здоров, он неутомимо ходит повсюду. Недалеко от нашего отеля музей Диккенса. Он побывал и там, и его удивило отсутствие посетителей, хотя в музее много интересного. Особенно для Корнея Ивановича, отлично знающего жизнь и творчество Диккенса.
Пригласили Корнея Ивановича в редакцию «Daily Worker». Он был поражен серьезностью обстановки, энтузиазмом служащих. Поражен тем, что работающие отдают на «дело» немалую долю своего заработка.
А в промежутках между посещениями музеев, издательств — встречи с людьми, разговоры, знакомства.
Но капризничать и перекладывать отъезд на другое число уже неудобно перед обязательными англичанами. И мы готовимся к обратному полету.
Наш багаж раздулся неимоверно. За счет дареных книг, покупок, подарков, за счет мантии, лежащей в отдельной картонке.
Жарким утром вылетаем мы из Лондона. Нас провожает толпа. Тут и русские, и англичане. Щелкают фотоаппараты, трещит киносъемка, тянутся руки для пожатия. Корней Иванович, утеревшись рукавом, пылко чмокает всех дам без разбора.
Наконец мы в самолете.
И тут, только опустившись на сиденье, я провалилась в глубокий, мгновенный сонВидимо, сказалось утомление этих недель. 当, очнувшись, я открываю глаза, самолет набирает высоту, пассажиры, разместившись поудобнее, начинают клевать носом, роняя голову на грудь, а Корнея Ивановича нет рядом на сиденье. Он сбежал. Впереди он увидел девочку. Как птичка вертя головкой во все стороны, она с любопытством осматривается в незнакомом самолете. 我见, как Корней Иванович внимательно вглядывается в ее оживленное личико, как девочка, жестикулируя, что-то доверчиво рассказывает ему.
И я спокойна. Я могу еще подремать.
Вдруг меня будит голос Корнея Ивановича:
— Где мантия? Я хочу надеть ее!
О ужас! Картонка, в которой мантия, завалена сумками, портфелями, чужими зонтами. Достать мантию нелегко — самолет покачивает, и вещи начинают сыпаться на голову. Но Корней Иванович настаивает, и я добираюсь до картонки, достаю ее, вытаскиваю мантию и протягиваю нетерпеливо ожидающему Корнею Ивановичу. Красавицу мантию! Пурпурно-красную, словно знамя! Он накидывает ее на себя и идет к девочке. Девочка всплескивает руками и восторженно ахает. Ее восклицание будит спящих. Пассажиры протирают глаза. Уж не видение ли перед ними? Стоят улыбающиеся стюардессы, из-за занавески выглядывает смеющийся пилот, а в проходе расхаживает высокий седой человек, накинув на плечи великолепную красную с серым мантию. И хлопает в ладоши, и заливается радостным смехом девочка, сидящая впереди.
1972—1974

H. Долинина
СКАЗОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Корней Чуковский был всегда. Это не мое индивидуальное ощущение; я уверена: это восприятие не одного поколения. Он был всегда, поэтому не только боль и горечь, но какое-то удивление возникает при мысли, что его нет больше.
Разглядеть его лицо я не могла: очень высоко. Запомнилась только седая голова (уже тогда седая, 在 1933 或 1934 年), а может, он и не был тогда седым; 可以, я его спутала с Дедом-Морозом; оба они были из сказки, но Корней Иванович сказочнее.
Он стоял посреди зала, широко расставив ноги — не ноги, колонны, — а мы бегали внизу, водили хороводы вокруг каждой из этих ног, и самые храбрые осмеливались прикоснуться к черным брюкам. Я не решилась.
Это одно из моих первых воспоминаний, не очень подробное, но до того яркое, как будто все это — сегодня: и громадный зал в Союзе писателей (теперь я знаю, что это не очень большая комната), и елка, и сказочный человек, лица которого я не могу рассмотреть.
Через тридцать лет я приехала к нему в Переделкино. Он написал мне письмо, как писал десяткам людей, прочтя их статьи, стихи или книги; писал каждый раз, когда ему что-то понравилось, — для чего?
Тогда мне казалось естественным: прочел — понравилось — написал. 现在, когда я неделями не могу собраться написать автору поразившей меня книги и нахожу себе тысячи оправданий, — теперь я снова и снова задаюсь тем же вопросом: 怎么可能, как успевал, как сохранил в себе столько души восьмидесятилетний человек, чтобы не только читать все, но и еще отвечать делом на все прочитанное?
他知道, 当然, как важно его слово для любого литератора, молодого и старого. В его сложившейся годами привычке откликаться на прочитанное, отвечать на все письма была железная дисциплина хорошо воспитанного человека. 但, 而且, 我认为,, здесь было и другое: не прошедший с годами интерес к людям. Постоянное ожидание чуда: а вдругВ каждом новом человеке, молодом и старом, он искал этого «вдруг» — душевной неповторимости и незаменимости. Искал и находил, поэтому столько людей любило его нежно, каждый по-своему.
Письмо от него было для меня счастливой неожиданностью. Подумать только — Чуковский! Читал, похвалил, приглашает приехать.
Была зима, и когда я сошла с электрички в Переделкине, началась метель. Куда идти, я знала не твердо и остановилась в нерешительности. Впереди сквозь снег виднелись детские фигуры — я догнала трех девочек. Под мышками у них были книги, я поняла, что иду по верному следу.
— Девочки, вы в библиотеку?
— Не-а.
— Вы к Чуковскому?
Пауза. Удивленные глаза.
- 哦, к Корнею Ивановичу?
— Не-а. Мы к Корнейчуковскому.
Так они и обратились к нему позже:
— Здравствуй, Корнейчуковский.
Я очень боялась опоздать: мне было велено приехать к обеду, ровно в три. Загнав своих спутниц, я открыла калитку его дачи без десяти три. Навстречу мне двинулась высокая, чуть согнутая фигура в длинном пальто и теплой шапке, с лопатой.
— Здра-авствуйте, моя милая. Здра-авствуйте. А я вотигра-аю. В Льва Николаевича.
Грешница, я подумала об этом, входя в калитку. Старый человек с лопатой, сам убирающий снег на своем дворе, а рядом, за забором, построенная им библиотекаЭто напомнило мне Толстого, Яснополянскую школу, и я подумала теми же словами: в Толстого играетЛегкая ирония, с которой он сам сказал о себе, поразила меня, — в этом возрасте и с этой славой мало кто умеет относиться к себе с иронией.
Меня предупреждали: Корней Иванович любит заставлять новых людей читать ему вслух классиков. Что-то он проверял таким образом в человеке, что-то ему одному известное. Я была уверена, что выдержу испытание, — долгий опыт чтения вслух в классе выработал во мне необходимую учителю самоуверенность. Но он не попросил меня почитать вслух — ни тогда, ни после, и тщеславное огорчение долго мучило меня: не дал развернуться.
В какую-то из следующих встреч он печально и даже, 也许, зло рассказал мне о молодой женщине, читавшей ему «Мертвые души»:
— Ни разу не улыбнулась. Читает одну страницу, другую, третью — не смеется. Старательно произносит слова, и ей не смешно
— Может, она со страху, Корней Иванович
Он не принял моего возражения:
— Стра-ах, 当然. 那, стра-ашно, если «Мертвые души» не заставляют улыбнуться.
Вот когда я обрадовалась, что он не заставил меня читать.
За обедом, к моему удивлению, были вино, водка, коньяк. 我知道, что Корней Иванович — воинствующий противник не только пьянства, но и выпивок, что сам он ничего не пил никогда и в доме не держал спиртного. Только в те последние годы, когда я с ним познакомилась, он завел вино для гостей.
大概, ему просто нравилось быть хлебосольным хозяином. Со свойственным ему уменьем из всего делать игру, спектакль, он и за столом давал великолепное представление: угощал, наливал по своему разумениюЯ с перепугу отказывалась — он не слушал и очень веселился, а потом ловко налил себе желудочного сока и сделал вид, что это коньяк. Обедали мы втроем — третьим был Николай Корнеевич.
— Сегодня он на часах при моей особе, — сказал Корней Иванович (родные по очереди приезжали к нему на дачу после смерти жены).
— Папа, можно мне еще рюмку коньяку? — спросил седой сын.
— Нельзя, — отрезал отец.
После обеда, когда мы сидели в кабинете Корнея Ивановича, раздался робкий стук в дверь.
— Папа, нет ли у тебя бумаги? — спросил голос сына.
— У писателя должна быть своя бумага, — заметил отец. — Возьми
和, лукаво посмотрев на меня, добавил:
— У нас в семье все кого-нибудь боятся. Коля — меня, правнуки — Колю, а я — Люшеньку (внучку).
Он заставил меня рассказывать о школе — и расспрашивал, расспрашивал профессионально, со знанием дела, вникая в тонкости, знакомые только учителям, — я поняла, 这里, в Переделкине, он знает больше, чем если бы ездил по школам, сидел на уроках, — вот так же, 明显地, он расспрашивает ребят, учителей, внимательно читает бесчисленные письма — ему интересно.
В том, как он меня принимал, было обычное гостеприимство, было и что-то другое, свое, удивительное. Показал игрушки: вот это подарил А. 和. Panteleev, это — еще кто-тоПоказал фотографии детских праздников, которые он устраивал два раза в лето, похвастался письмами, детскими самоделками. А потом вдруг начал рассказывать о своей работе щедро и с твердой верой: собеседнику не может не быть важно, о чем и что он пишет. Еще никто никогда не показывал мне так близко и так глубоко того, что называется творческой лабораторией писателя, — я слушала его, открыв рот, 眼睛, уши, и думала: он учит меня, воспитывает, передает опыт. Не так все это было на самом деле: он жил своей работой и жил щедро, он на самом деле испытывал потребность рассказать, поделиться, — в этом, 可能是, и была скрыта тайна его обаяния: в твердой вере, что всем должно быть интересно то, что интересно ему.
Его любили очень разные люди. 那, я понимаю, многие тянулись в его дом потому, что он знаменит, 因此, что потом можно небрежно упомянуть в разговоре: «Когда я в последний раз был у Чуковского» Но и он понимал это.
Каким он был в молодости и в зрелые годы, я знать не могу, — мои сознательные встречи с ним выпали на то время, когда он был уже очень стар. Но его манера подчеркнутой, почти приторной любезности со всеми встречными никак не исключала очень четкого разделения людей на две категории. Определить эти категории нетрудно — Корней Иванович сам их определил.
Однажды я встретила его на улице в Переделкине. Он шел, как всегда, окруженный многочисленной свитой. Я была немедленно присоединена к свите, которая все росла, вот еще кто-то попался на дороге и был обласкан, вот еще кому-то он сказал: «Мой дорого-ой, как я pa-ад вас ви-идеть» Подошли к дому, стали прощаться. «Вы у меня ужинаете и ночуете», — сказал он быстро, положив руку мне на плечо, и я мгновенно согласилась, хотя приехала в Москву на два дня и дел было много. Все попрощались и разошлись. Мы вдвоем пошли по двору. «Скажите, а X. порядочный человек?» — спросил Корней Иванович об одном из тех, с кем он только что ласково и радостно здоровался.
Вот это и было его главное, определяющее, единственное разделение людей на две категории — порядочных и непорядочных.

大多数读经文Chukovsky:


所有的诗 (内容按字母顺序)

发表评论