Воспоминания о Корнее Чуковском

Но уже вскоре другие: «[…] мы пережили страшные дни: оказалось, что у нее туберкулез почек и что она при смерти […] Но вот прошло с тех пор пять дней, — и диагноз как будто не подтверждается. Она повеселела, появился аппетит, и кто знает? — может быть она и выживет».
Корней Иванович страстно желал улучшения, все время обманывая себя. А Мурочка погибала.
Надежды на выздоровление не было.
Беды обступили семью со всех сторон. Без денег, одолеваемые навалившимися болезнями, мы все мучаемся в Ленинграде. Я лежала в больнице, у меня разболелась нога. Боба где-то подхватил брюшной тиф, сорокаградусная температура трепала его, он маялся дома. Едва оправившись от тифа, Боба вынужден был таскаться к фининспектору, улаживая дела Корнея Ивановича. «Больно тебя путать в эту кашу, но, милый друг, такова наша проклятая чуковская жизнь», — писал ему отец.
В Алупке за всех мучается Корней Иванович. В Москве сложности с его детскими книжками. А он в Крыму, за тысячу километров от Москвы. Деньги у него на исходе. Помочь нам всем он не в силах. В отчаянии он изобретает всяческие, в сущности, несбыточные решения, как выкрутиться из беды. Шлет письмо за письмом. Наконец как будто находит выход: надо продать пишущую машинку, привезенную когда-то из Англии. Без нее можно обойтись. Вдобавок и шрифт у нее английский. А вырученные деньги помогут детям продержаться до лучших времен. Но машинка оказалась решительно никому не нужна. Из этой затеи ничего не получилось.
А Мурочка умирает. Теперь это ясно и Корнею Ивановичу. Из санатория ее взяли домой.
Душевные силы Корнея Ивановича на пределе. Живет он в предчувствии неотвратимо надвигающегося горя. Какая тут работа! А только работа для него, истого писателя, главный смысл и содержание жизни. Но ему кажется, что такое все ухудшающееся состояние Мурочки протянется еще месяца три. Может быть, недели на две, на три съездить в Москву, в Ленинград? Выправить там все дела, добыть денег? «У меня на руках книга «Шестидесятники», которую нужно продать, — писал он сыну. — Я ничего не знаю о Уитмене. Словом, ты сам понимаешь, что сидеть здесь я не имею права. Если бы была хоть тысячная доля спасти Муру, я бы плюнул на все, как плевал до сих пор. Но отравлять ее морфием могут и без меня». Он рвется помочь детям, отчаянно барахтающимся в бедах. Он отлично понимает, что сейчас, именно сейчас им требуется безотлагательная помощь отца. А как оставить Марию Борисовну — одну, с умирающим ребенком?
И вот последнее письмо Корнея Ивановича из Алупки:
«Вот что, Коля: Муре я больше не нужен. В течение суток у нее есть один час, когда она хоть немного похожа на прежнюю Муру, — и тогда с ней можно разговаривать. Остальное время — это полутруп, которому больно дышать, больно двигаться, больно жить. Комок боли и ужаса. За врачами бегать уже больше нет надобности. Так что вся моя работа здесь заключается в том, что я выношу ведра, кормлю голубей, бегаю в аптеку и, ворочаясь по ночам с боку на бок, слушаю, как мама каждые 15 минут встает с постели и подает Мурочке судно, а Мурочка плачет, потому что у нее болит колено, болит спина, болит почка, болит грудь. […] Не пишу тебе подробностей о ней, потому что знаю, что ты будешь реветь, как побитый. Она такая героически мужественная, такая светлая, такая — ну что говорить? Как она до последней минуты цепляется за литературу — ее единственную радость на земле, — но литература уже умерла для нее, как умерли голуби, умерла Виолетта, умер я — умерло все, кроме боли…»
Он никуда не поехал. Мурочка умерла. Родители вернулись в Ленинград.
Я низко склоняю голову перед их горем. Они горевали по-своему. Все фотографии Мурочки были спрятаны. Все ее вещи отданы. Ничто не напоминало об ее коротенькой жизни.
И жизнь помчалась дальше.
Ему было сорок девять.

* * *
С той поры прошло больше тридцати лет… Если взяться за описание всех событий, происшедших за это время, получился бы объемистый том. Обо всех радостях, печалях, потерях в семье. О неутомимой работе Корнея Ивановича, трудившегося, невзирая ни на какие обстоятельства. О том, сколько книг было им написано за это время.
А время-то шло не останавливаясь. Настал 1962 год. 1 апреля Корнею Ивановичу исполнилось восемьдесят лет. За полгода до своего восьмидесятилетия он получил из Англии извещение, что Оксфордский университет награждает его почетным званием Доктора литературы «Honoris Causa», то есть без защиты трудов. И надо ехать в Оксфорд за получением награды. Естественно, что отпустить его одного в восемьдесят лет немыслимо. Необходим спутник, знакомый и с его образом жизни, и с привычками, и с постоянной изменчивостью его натуры. Выбор пал на меня.

* * *
Когда мы поднимались по трапу на самолет, летевший в Лондон, Корней Иванович потерял калошу. Кувыркаясь, она запрыгала по ступенькам и свалилась к ногам провожающих.
Это маленькое происшествие предопределило поездку. Корней Иванович развеселился, я расхохоталась, калошу подняли, надели ему на ногу, и, смеясь, мы вошли в самолет и сели на свои места.
В моем путевом дневничке Корней Иванович записал:
«Старт без 20/9.
10.51 над Ригой чуть болтает. Breakfast. Семга, колбаса, курица. Марина о Колиной повести, об Инне, о Кате и Жене. Летим прелестно. Чудесный отдых от Барвихи 1. Марина заботлива, уютна. Все предусмотрено. Потерял на лестничке калошу — к восторгу провожавших меня ТаниЛюшиКолиГеннадияМити…»
1 Барвиха — санаторий, где К. И. отдыхал до отъезда.

Он был оживлен, чувствовал себя превосходно и все время обращал мое внимание на те города и страны, над которыми мы летели.
Вот наконец лондонский аэропорт. Аэропорт как аэропорт — люди, самолеты, вагонетки, суета. Никто нас не встречает, вопреки обещаниям. Сиротливо, конечно… Нам в таможню. Идем. Корней Иванович должен в целости доставить себя, портфель и несчастные калоши, без которых не обойтись в дождливой Англии. Я — все остальное: документы, багаж, книги, подарки. Вещей у нас видимо-невидимо, и путешествие напоминает мне давным-давно канувшие в прошлое беспокойные переезды с детьми на дачу.
Корней Иванович нервничает. Но в таможне все происходит медленно-медленно: медленно ползет лента конвейера, медленно передвигаются гиганты-таможенники в блестящей форме, медленно текут минуты для нас.
Вот неторопливо выползают наши чемоданы — один, другой, третий. Таможенники ловко подхватывают их и как-то многозначительно отставляют в сторону. Я начинаю волноваться: а ну, как заставят открыть? Заставят перетряхивать вещи? Всё — задержка, Корней Иванович устал, ему необходимо отдохнуть.
Но таможенники молчат.
И вдруг один из них, высокий голубоглазый британец, неожиданно наклоняется ко мне, и, пронзительно глядя в глаза, быстро говорит: «Папиросы есть? Водка есть? Коньяк есть?»
Не знаю, как все произошло. Не знаю, какой бес подтолкнул меня. Но мне вдруг стало невероятно смешно, исчезла напряженность, и, пожимая плечами, я развела руки:
— Конечно! Есть и водка, и коньяк. Видите, какого старого джентльмена я сопровождаю? А у него многолетняя привычка — на ночь его надо растирать водкой или коньяком. Конечно, несколько бутылок я взяла с собой. Не покупать же их в Англии!
— Да, да! — немедленно подхватил мою игру Корней Иванович на своем отличном английском языке, и в глазах его мелькнул веселый огонек. — Без растирания мне не уснуть!
На мгновение таможенники остолбенели. Потом раскрыли рты. И вдруг раздался такой оглушительный хохот, какой, пожалуй, не часто приходилось слышать стенам унылой таможни. Они стонали, хохоча, схватившись за бока и утирая слезы. И сквозь слезы махали нам руками — идите забирайте свои вещи! И снова хохотали, не в силах даже оформить наши документы.
Смеялись и мы. Скованность наша пропала, и мы легко и весело ступили на английскую землю, где нас у выхода нетерпеливо ожидали встречающие и переводчик, хотя Корней Иванович блистательно говорил по-английски.
А переводчик оказался старым знакомым. Как-то поздней осенью Корней Иванович гулял по Переделкину. Было холодно и дождливо. Навстречу шел иззябший человек без шляпы. Корней Иванович остановил его. Оказался англичанином, преподавателем русского языка в Лондонском университете. Шел Петр Петрович в гости к Пастернаку, но Корней Иванович затащил его к себе, и они, восхищаясь, долго читали вместе английские стихи. А теперь встретились в Лондоне.
Для Корнея Ивановича встреча с Лондоном громадное событие. В последний раз он был здесь в 1916 году с делегацией русских писателей и журналистов, в первый — в 1903—1904 годах в скромной должности молодого корреспондента «Одесских новостей». Воды с тех пор утекло немало… Встречающие почтительно развлекают его разговорами. А он взволнован. Ему хочется смотреть, узнавать и вспоминать, вспоминать…
Наконец покончено с неизбежными формальностями, и мы едем в Оксфорд. Невзирая на утомление, Корней Иванович живо интересуется всем. В Оксфорде он не был, но еще в Москве прочитал о нем все, что было возможно, и, в сущности, никакой гид ему не нужен.
Холодно, идет дождь. О, если бы не было калош!..
В чинном, старомодном отеле «Рэндолф» у нас два номера рядом, и Корней Иванович аккуратно раскладывает в почтенного облика письменном столе привезенные вещи. В уголок ящика прячет тряпочку для пыли, украдкой вывезенную из Москвы. Все, все должно быть на месте, хоть мы и в Англии, а не дома, и проживем в Оксфорде не больше недели.

* * *
Оксфорд — очень своеобразный английский город. Город, строившийся много веков, весь состоящий из древних зданий, из века в век наполненный шумной, веселой молодежью. Словно молодое, весело бродящее вино налили в старые, многовековые бурдюки. Встретить на улице преподавателей и профессоров в мантии и шапочке — обычное явление, на которое никто и внимания не обращает. В центре города неожиданно натыкаешься на остатки древнего кладбища с глубоко вросшими в землю, покрытыми густым мхом памятниками, где надписи стерты веками непогоды. А обернувшись, в старинном доме видишь витрину с современнейшими модными товарами. Прелестные контрасты на каждом шагу, отчего граница между стариной и современностью выделяется еще разительнее. И по велению судьбы мы, далекие русские, оказались вовлечены в жизнь этого городка.
Да еще как! Похоже, что фирме, поставлявшей награжденным мантии, о нашем приезде было известно заранее. Утром меня разбудил стук в дверь. Кто это? Разве деловая жизнь в Англии начинается так рано?
За дверью стоял плотный пожилой человек в бедной, но на диво опрятной одежде: все тщательно заштопано, обтёрханные рукава обшиты тесьмой, пиджачная пара отутюжена. В руках у него коробки. Две. В них две мантии. На выбор. Две пурпурные с серым красавицы. «Please, please, выбирайте не спеша», — почтительно раскланиваясь, говорил опрятный служащий. Раскинувшись во всей своей красе, красавицы лежали на кровати до последнего, решающего дня. Каюсь: не раз и я рядилась в мантию и щеголяла в ней перед зеркалом. Черная квадратная шапочка была предусмотрительно сделана по мерке — в Москву прислали запрос, какого размера голова у Корнея Ивановича.
Любопытство Корнея Ивановича ненасытно. Он затевал разговоры с вышколенными, молчаливыми горничными, — и они расцветали от его расспросов. Расспрашивал официантов, — и, улыбаясь, они охотно рассказывали, откуда они родом, сколько лет, есть ли семья, чем еще, кроме работы в отеле, занимаются. Рассказывали, попав под обаяние этого высокого старого русского с живыми глазами и быстрыми, молодыми жестами.
В «Рэндолфе» была юная и милая горничная, с которой Корней Иванович много болтал. Болтала и я на своем плохом английском языке. Мы решили подарить ей немного икры — дорогое лакомство в Англии.
— А что это вы мне даете? — с удивлением спросила она, принимая стограммовую жестяночку.
— Икру. Знаменитую русскую икру.
— Вот спасибо! — Она бросилась меня целовать. — Я ведь не только никогда не ела икры, но я никогда и не видела ее!
Назавтра я спросила, понравилась ли ей икра.
— Понравилась! Это не то слово! — пылко воскликнула она. — Икра восхитительна! И как раз вчера был день моего рождения, у меня были гости, и все восторгались икрой.
— А сколько же у вас было гостей? — поинтересовалась я.
— Двадцать четыре человека! — горделиво ответила девушка.
О боже! Выходит, что каждому досталось чуть ли не по пять икринок! Как смеялся Корней Иванович, когда я рассказала ему эту историю!
Еще несколько дней оставалось до вручения Корнею Ивановичу почетной степени Доктора литературы. Конечно, работать Корнею Ивановичу было трудно — приходили посетители, гости, студенты. Корней Иванович знакомился с Оксфордом — ходил в колледжи, в музеи, в библиотеки. Бродили по городу. Ему нравилось общение с молодежью, и он много рассказывал студентам о русских писателях. «Если бы вы говорили четыре часа подряд, мы слушали бы не отрываясь», — признался один студент после встречи с Корнеем Ивановичем. Но по утрам Корней Иванович все же урывал время, чтобы еще и еще просмотреть свои выступления — то, что он должен сказать после церемонии. Эти статьи были написаны в Москве, в них было проверено каждое слово, а Корней Иванович не был спокоен. Нет ли где-нибудь ошибки? Легко ли слушателям воспринимать статьи?

* * *
Церемония вручения степени похожа на театральное представление. Переряженные в средневековые мантии, с квадратными шапочками на головах, участники, словно актеры, бережно доносят до нашего времени древнее действо, сохраняя торжественные и серьезные лица. Все как в XIII—XVII веках.
«Чтобы занять полагающееся вам по ритуалу место, нужно сделать десять шагов», — улыбаясь, поучали Корнея Ивановича опытные англичане. Public speaker перечисляет по-латыни заслуги Корнея Ивановича, за которые ему присуждена награда. «Kornelius, filius Jogannius», — важно читает он. Латыни я, конечно, не знаю, но когда он провозгласил: «Crocodilius», я чуть не вскрикнула: ура! Любимый «жил да был крокодил» нашел отголосок в Англии! Во время речи speaker’a остальные участники церемонии встают со своих стульев с высокими спинками и стоят, как изваяния, укутанные в черные мантии, глубокими складками струящимися вниз. Впрочем, пришлось сделать небольшую уступку времени: секретарь — женщина, наряженная в такое же одеяние. Вряд ли подобную вольность могли допустить в средние века. А слева в своей пурпурной мантии, которая удивительно идет к его высокой фигуре, в черной шапочке на серебряной голове сидит взволнованный Корней Иванович. «В молодости я был маляром»… вдруг припоминается мне. Так начинается выступление Корнея Ивановича на английском языке, которое будет прочитано после церемонии.
Маляр. И Оксфорд. И — мантия. И — всемирная известность. Больше шестидесяти лет прошло с тех пор. Шестьдесят лет труда!..
Церемония окончена. Отныне Корней Иванович — почетный Доктор литературы Оксфордского университета. Теперь нужно расписаться в толстой книге, в которой расписываются все получившие докторское звание. Может, эта книга хранит уже выцветшие подписи и Жуковского, и Тургенева? Нагнувшись, Корней Иванович своей крупной рукой выводит подпись. Так и запечатлела его фотография, на другой день появившаяся в английских газетах.
Мы переходим в аудиторию. Она полна. Русский язык в Оксфорде знают многие, и этому немало способствовали русские — профессора колледжей. Есть студенты, учившиеся в Москве или в Ленинграде. Но «В молодости я был маляром» читают по-английски — так полагается.
В этой статье Корней Иванович рассказывает, как подростком он красил одесские крыши, как грохотало железо под его босыми ногами и как под этот грохот он громко выкрикивал английские стихи, которым выучился по самоучителю. С той поры он на всю жизнь влюбился в английскую литературу и поэзию. «Для меня Англия была и осталась страною великих писателей. Хорошо понимаю, что это наивно, но здесь уж ничего не поделаешь: видеть Англию исключительно в литературном аспекте и значит для меня видеть ее подлинную суть, — признается он. — Мне, старику литератору, служившему литературе всю жизнь, очень хотелось бы верить, что литература важнее и ценнее всего и что она обладает магической властью сближать разъединенных людей и примирять непримиримые народы. Иногда мне чудится, что эта вера — безумие, но бывают минуты, когда я всей душой отдаюсь этой вере». Великое дело, говорит он, сделали и продолжают делать переводчики, ознакомившие советского читателя с английской литературой.
Статья эта была напечатана в Англии.
А лекцию о Некрасове читал сам Корней Иванович по-русски.
Он должен неуклонно следовать ритуалу, и потому — лекция о Некрасове. И степень почетного Доктора литературы Оксфордского университета присуждена ему главным образом за работы о Некрасове. Много раз аплодисменты прерывали его речь. «Вы открыли мне Некрасова… Только теперь мне стало понятно, какой это великий поэт… — слышалось со всех сторон, когда Корней Иванович кончил. — Никогда никто не читал такой увлекательной лекции. Обычно лекция — мертвяще-академическая скука. Спасибо, спасибо!»
— Да, — промолвил известный ученый, знаток и переводчик Тургенева, — на подобных лекциях обычно просто спят. На моей лекции я вдруг увидел в углу поднятую кверху растопыренную пятерню и в ней веером — карты… А тут… А тут… — И он восторженно развел руками.
Недаром лекция Корнея Ивановича начинается словами: «Конечно, мне хочется, чтобы вы полюбили Некрасова». И тут же, с маху, ошарашивает он слушателей: «Я продемонстрирую здесь перед вами одно очень плохое стихотворение». Естественно, что у аудитории ушки на макушке. И он наглядно поясняет, как после многих переработок стихотворение «Буря» через три года из плохого превращается в отличное. «Здесь, в этой переработке неудачных стихов, Некрасов явственно для всех обнаружил и великую силу своего мастерства, и непогрешимость своего литературного вкуса, и ту беспощадную суровость к себе, к своему творчеству, к своему дарованию, без которой он не был бы великим поэтом». В сжатой лекции, подкрепляя свои мысли множеством примеров из Некрасова на большой черной доске, Корней Иванович блестяще доказывает, что «никогда не удалось бы Некрасову так неотразимо влиять на многомиллионные массы читателей, если бы он не был замечательным мастером формы, чрезвычайно искусно владеющим писательской техникой».
Я любуюсь Корнеем Ивановичем. Он возбужден, остроумен, блестящ, умен, он словно горстями щедро сыплет собеседникам свои знания, делится неповторимыми воспоминаниями, он словно на пари взялся очаровать всех. В большой каменной и мрачной средневековой зале профессорские жены устроили угощение, гул стоял от людских голосов, а молодой, еще звонкий голос восьмидесятилетнего Корнея Ивановича перекрывал их всех.
Вот и все… Мы выходим на улицу. Свежий и ясный майский вечер. Рожки молодого месяца торчат в светлом еще небе. Пар при разговоре вылетает изо рта, так холодно. Корней Иванович возбужден и предлагает пройтись перед сном. Пустынно, почти нет прохожих. Мы перебираем впечатления сегодняшнего дня. Идем мимо невысоких домов с большими окнами в узких, вертикальных квартирах, перед входными дверьми которых приготовлены молочнику бутылки из-под молока, часто немытые. Параллельные ряды каменных труб от каминов на крышах. Опрятные палисаднички перед окнами, Англия.
Неожиданно открывается входная дверь, и две женщины бросаются на Корнея Ивановича.
— Мы слышали вашу лекцию! Мы в таком восторге! Наши дети знают ваши сказки! Зайдите, зайдите к нам!
И Корней Иванович охотно соглашается. Обыкновенная, скромная квартира, русские, англичане, — обыкновенный быт обыкновенных людей. Но все интересует Корнея Ивановича. Сбивчивый разговор. Кто-то с любопытством просовывает голову в дверь, не решаясь войти. Оживление еще не сошло с Корнея Ивановича. В конце концов Корнею Ивановичу дарят многоцветный карандаш, и мы уходим, провожаемые хозяевами.
В эту ночь он, естественно, не спал, хотя я долго читала ему.
Еще несколько дней мы в Оксфорде. За Корнеем Ивановичем пришли студенты и повели его кататься на лодке по речке Айзис. Об этом еще в Москве мечтал Корней Иванович. Сто лет назад, катаясь в лодке по Айзис, Льюис Кэрролл рассказывал девочкам Лиддэл свою изумительную сказку «Алиса в стране чудес». Перед отъездом из Москвы Корней Иванович еще раз перечитал биографию Кэрролла, и для него Оксфорд был не только древним городом вечной юности, но и городом Кэрролла. А катание по Айзис не только обычной лодочной прогулкой, а воскрешением той обстановки, где родилась его любимая сказка. Каждый изгиб живописной речки приводил его в восхищение: возможно, этим самым изгибом восхищался и Кэрролл. Каждое склоненное к воде дерево, за которое цеплялась лодка, напоминало ему, что и лодка Кэрролла, может быть, так же цеплялась за нависшее дерево. Кэрролл, рассказывая, неторопливо греб. И три девочки, как зачарованные, слушали его сказку… Корней Иванович вернулся полный мыслями о Кэрролле, о фантастической сказке, сто лет восхищающей детей всего мира и так трудно переводимой на другие языки. Все это ему близко.
Нас раздирают — приглашения сыплются со всех сторон. В ученом мирке Оксфорда приезд русского писателя не такое уж обычное событие. Корней Иванович неутомимо ходит повсюду. И на официальные визиты в колледжи — и чопорная, официальная встреча тут же превращается в интересное, оживленное собеседование, на котором не умолкает голос Корнея Ивановича. И к видным ученым, деятельность которых интересует Корнея Ивановича. А то и просто в многодетные семьи английских преподавателей. И повсюду его встречают с улыбкой, радушно распахнув двери своих жилищ.

Оцените:
( 2 оценки, среднее 3 из 5 )
Поделитесь с друзьями:
Корней Чуковский
Добавить комментарий