İki beş

Ей, belli ki, хотелось, чтобы пальто оставалосьзапуганным” (то есть застегнутым на все пуговицы).
Та же Саша, услышав как-то словонаблюдать”, решила, что оно происходит от “bulaşıklar”: положить какие-нибудь вещи на блюдов этом, по ее догадке, и состоит на-блюде-ние.
Такие ошибки чрезвычайно типичны. Они повторяются снова и снова в каждом новом поколении детей. С Сашей я познакомился в марте 1956 yıl – и тут же вспомнил, что еще четверть века назад мне встретился подобный же филологический казус. В Сестрорецке на даче соседские дети долго лепили из глины какую-то замысловатую фигурку, потом утвердили ее на дощечке, которая звалась у них блюдом, принесли ко мне и сказали:
Вот тебе и наше наблюдение.
Bu çevirdi, что наблюдением они, как и Саша, считают все, лежащее на блюде.
Пользуясь такими словами, как ломовик, наблюдение, отпугивать, малыши не меняют ни фонетики, ни морфологии существующих словони присваивают им другую семантику, наполняют их другим содержанием.
Лодырьэто человек, который делает лодки, а всадник – “это который в саду”; “деревнягде деревьев много”; “кустарниксторож, который караулит кусты”*. Мельницажена мельника, а казак, tabii, муж козы. “Дядя Филя – uzman” – про человека, который любит поспать. Фантазер – “кто пускает фонтаны”.
______________
* Последний пример взят у А.Н.Гвоздева, Вопросы изучения детской речи, M. 1961, pp. 309.
Volodya, встретив в Куоккале какого-то финна с ребенком, сказал своему отцу:
Вот идет финн, а с ним финик.
Он и раньше слышал словофиник”, fakat, как теперь обнаружилось, всегда считал, что это маленький финн.
И как вы думаете, что может значить нашевзрослоесловобеспомощный”? Четырехлетний Игорь, впервые вылепив снежную бабу без помощи взрослых, с гордостью заявил окружающим:
Эта баба совсем беспомощная!
Он нередко слыхал это слово в разговорах родителей и по-своему осмыслил его.
Майя крикнула своей старшей сестре:
Хватит тебе секреты говорить! Секретарша какая!
А трехлетняя Таня сказала:
Мы ходим на прогулку, – мы прогульщики!
Ни одного из этих слов дети не придумали сами: ve “секретарша”, ve “прогульщики”, ve “лодырь”, ve “фантазер”, ve “всадникуслышаны ими от взрослых. Каждое слово они воспроизвели вполне правильно, не изменяя в нем ни единого звука. Но подлинный смысл услышанных слов ускользнул от них. Не подозревая об этом, они дают каждому слову свое толкование, и хотя тут же выясняется, что из-за недостатка житейского опыта все слова истолкованы ими неверно, даже в этих ложных осмыслениях сказалось присущее маленьким детям великое чутье языка.
Ведь легко можно представить себе какой-нибудь из славянских народов, у которого лодырем зовут человека, имеющего отношение к лодкам (сравни: аптекарь, библиотекарь, слесарь, поводырь и др.), а ломовиками именуются взломщики.
Если не знать, что в слове “uzman” две последние буквы относятся к корню, необходимо принять их за суффикс (как в словахкуп-ец”, “кузн-ец”), и тогда слово “uzman” неминуемо получит присвоенное ему ребенком значение: человек, для которого спанье есть профессия.
Эти ошибки показывают, в каком направлении совершается мозговая работа ребенка, когда он принимает от нас наше обширное речевое наследие. Они обнажают те методы, при помощи которых ребенок овладевает этим колоссальным богатством.
Он требует логики от каждого слова и если не находит ее, то выдумывает. Когда пятилетняя Ёлка впервые увидела ломоть пеклеванного хлеба, она всмотрелась в него и сказала с уверенностью:
– FAKAT, понимаю. Это птицы его поклевали.
Aslında, если не знать польского глаголапитловаць” (то есть молоть чисто и мелко), приходится прибегнуть к такой выдумке.
Консервы делают в консерватории, o? – спрашивал у деда Игорек.
И сколько я знаю детей, которые думают, что насупились это значит наелись супу, а отравилисьнаелись травы.
Такое стремление ребенка по-своему истолковывать непонятные речения взрослых было отмечено Горьким в его рассказеСтрасти-мордасти”. Там выведен маленький мальчик, одинокий калека, который додумался до того, что богадельняэто место, где делают бога (“дельня” – мастерская, nasıl “швальня”).
И точно таким же манером малолетний Тургенев объяснил себе слововонмем” (то есть вслушаемся), выкрикиваемое дьяконом в церкви.
Кто-то, – вспоминает Тургенев, – завел речь о том, как зовут дьявола, никто не мог сказать, зовут ли его Вельзевулом, или Сатаной, или еще как-нибудь иначе.
– biliyorum, как зовут, – сказал я и сам испугался.
– iyi, если знаешь, говори, – отозвалась мать.
Его зовутМем”.
– nasıl? Повтори, повтори!
Мем.
Это кто тебе сказал? Откуда ты это выдумал?
Я не выдумал, я это слышу каждое воскресенье у обедни.
Как таку обедни?!
А во время обедни выходит дьякон и говорит: won, Мем! Я так и понял, что он из церкви выгоняет дьявола и что зовут его Мем.
Удивляюсь, как меня за это не высекли. ancak, Bir çocuk olarak, я на тот раз был совершенно искрененпросто не понял славянского словавонмеми толковал его по-своему”*.
______________
* Я.П.Полонский, И.С.Тургенев у себя, “Нива”, 1884, № 2, pp. 38.
Как бы ни были неправильны выводы, к которым приходит ребенок, самый метод, приводящий его к ним, безупречен, – метод анализа составных элементов слова и осмысления их взаимных отношений.
Зарубежные психологи часто относятся к этим детским догадкам не слишком почтительно. “Уж не раз изучали, – говорит Пиаже, – спонтанную (!) этимологию, к которой дети питают такое пристрастие, и затем их изумительное стремление к вербализму, то есть к фантастическому истолкованию плохо понятых слов: эти два явления показывают, как легко ребенку удовлетворить свой ум произвольными обоснованиями”*.
______________
* Ж.Пиаже, Речь и мышление ребенка, M. 1932, pp. 108.
Я же не могу не восхищаться упорной и планомерной работой ребенка, направленной к овладению языковыми ресурсами взрослых.
Без устали работает его самонадеянный мозг над анализом каждого непонятного слова и выдвигает одну за другой ряд рабочих гипотез, которые должны внести в этот хаос хотя бы иллюзорный порядок.
Незнание жизни заставляет ребенка поневоле оперировать этими временными гипотезами, но тут ничего страшного нет, так как гипотезы вскоре вытесняются точными данными опыта, главным образом благодаря педагогическому вмешательству взрослых.
И разве не показательно, что этих ошибочных представлений так мало по сравнению с необъятным количеством слов, смысл которых угадан ребенком с абсолютной точностью.
iyi ki, ложное истолкование взрослых речений очень редко приносит детям какой-нибудь существенный ущерб. Мне известен лишь один-единственный случай, когда тяготение к анализу составных элементов слова имело неблагополучный результат. Трехлетний Вадя объелся в лесу сыроежками, умозаключив, что если они сыроежки, значит, есть их полагается сырыми.
СЛОВО ОТОЖЕСТВЛЯЕТСЯ С ВЕЩЬЮ
Tabii ki, анализ слов далеко не единственный метод, которым ребенок приходит к их осмыслению; порою это дается ему интуитивно благодаря изумительной чуткости к эмоциональному звучанию слов.
Yani, одна трехлетняя девочка, услышав на лестнице шум, зашептала:
Мамочка, я боюсь. К нам, наверно, Трамот польет.
Какой Трамот?
Такой большой, тяжелый и грохает по ступенькам.
Я не сразу понял, что такое Трамот. Потом мне объяснили: это не душегуб и не зверь, o – сокращенное название Транспортно-материального отдела, где служил отец этой девочки.
О Трамоте часто говорилось в семье, и девочку всегда пугало это слово, так как в самом его звуке ей чудились бегемотная свирепость и грузность: ТРАМОТ. Не мудрено, ne, когда она услыхала на лестнице топот, она сразу решила, что это и есть Трамотжирный, неуклюжий, жадный.
Таких случаев можно привести очень много. Слово часто имеет в сознании ребенка такой же конкретный характер, как и та вещь, которую оно обозначает. O, tabiri caizse, отожествляется с вещью. Всякие шишиги, кикиморы, kayınlar, которыми взрослые пугают ребенка, именно потому и страшны для него, что в его уме имена этих свирепых чудовищ сливаются с самими чудовищами. Это бывает даже в тех случаях, когда ребенок сам выдумывает какое-нибудь страшное слово. Я впервые убедился в этом, когда с моей маленькой дочерью случился один эпизод, который я записал по горячему следу в таких непритязательных стишках:
Dali Murochke dizüstü,
Moore çizmeye başladı.
“bu – козочка рогатая”.
“bu – елочка мохнатая”.
“bu – дядя с бородой”.
“bu – дом с трубой”.
“iyi, bu nedir,
anlaşılmaz, fevkalade,
On boynuzlu,
On Ayaklarınla?”
“Bu Byaka-zakalyaka
kusachie,
Я сама из головы ее выдумала”.
“Neden dizüstü ayrıldın,
Ben çizmek durdurdu?”
Я ее боюсь”.
ancak, muhtemelen, что Мура была более испугана графическим изображением чудовища, чем звуками его страшного имени. Но во всех других случаях, которые приводятся здесь, на детей действует одна лишь фонетика. Товарищ моего детства, писатель Борис Житков, рассказывал мне, что в трехлетнем возрасте он выдумал словоУбзика” (с ударением нау”) и долго боялся глядеть вечерами под отцовский диван, потому что сам же уверил себя, будто там прячется эта страшная Убзика.
Как восприимчивы дети к звучанию слов в этот период своего языкового развития, gösteriler, örneğin, такой диалог.
Что такое Бардадым? Ne düşünüyorsun? – спрашивают у четырехлетнего Вали.
Он сейчас же отвечает без всяких раздумий:
Страшный, большой, вот такой!
И показывает рукой в потолок.
А кто такой Миклушечка?
А это маленький, tatlı… Мик-лушечка.
Без такого повышенного чутья к фонетике и морфологии слова один голый подражательный инстинкт был бы совершенно бессилен и не мог бы привести бессловесных младенцев к полному обладанию родным языком. gerçek, нельзя забывать, что это обладание во всех случаяхбез единого исключения является результатом совместной работы ребенка и тех, кто окружает его. Но все усилия взрослых были бы совершенно бесплодны, если бы дети раннего возраста не проявляли изощреннейшей чуткости к составу и звучанию слов.
Те очень ошибаются, – писал еще К.Д.Ушинский, – кто думает, что в этом усвоении ребенком родного языка действует только память: никакой памяти недостало бы для того, чтобы затвердить не только все слова какого-нибудь языка, но даже все возможные сочетания этих слов и все их видоизменения; hayır, если бы изучали язык одной памятью, то никогда бы вполне не изучили ни одного языка”*.
______________
* К.Д.Ушинский, Родное слово, Sobr. op., t. II, M. 1948, pp. 559.
Кроме лингвистической памяти, необыкновенно сильной у малолетних детей (особенно в отношении морфологии слов), здесь проявляется именно та повышенная речевая одаренность, которая, как сказано выше, присуща любому ребенку в возрасте от двух до пяти.
Когда я лет тридцать назад с восхищением отметил в печати это драгоценное детское качество, тогдашние педологи встретили эту идею как нелепую антинаучную выдумку.
insanlar, которым была чужда и враждебна самая мысль о диалектическом развитии ребенка, с негодованием отнеслись к утверждению, высказанному мною в начале настоящей главы, что у старших дошкольников речевая одаренность к шести-семи годам иссякает и мало-помалу вытесняется новыми, столь же целесообразными качествами.
Между тем в настоящее время эта истина уже утвердилась в науке. Бесчисленные наблюдения доказывают, что к восьми годам убывает не только речевая одаренность ребенка, – но зачастую и всякая другая. “Приблизительно в восьмилетнем возрасте дети постепенно теряют творческий музыкальный дар, который зарождается в них примерно с полуторагодовалого возраста”, свидетельствует знаменитый дирижер Леопольд Стоковский*. Ниже мы увидим, что то же самое происходит и с детьми-стихотворцами. О детях-рисовальщиках и говорить нечего: это подтвердит всякий живописец, практически изучавший разные стадии детского художественного творчества.
______________
* Леопольд Стоковский, Музыка для всех нас, M. 1959, pp. 58.
Tabii ki, сказанное относится не ко всем детям. Истинные, прочные таланты благополучно переступают этотустановленный мудрой природой рубеж. А главное, в широком биологическом и социальном плане здесь не только утрата, fakat – tekrarlıyorum! – и приобретение. То обстоятельство, что у детей в определенный период их душевного роста начисто исчезает всякая способность (и склонность) к словотворчеству, знаменует собою успешное завершение процессов, при помощи которых ребенок овладевает родным языком.
ФОНЕТИКА ДЕТСКОЙ РЕЧИ
Эта тема не входит в круг моих наблюдений. Здесь я могу лишь попутно сказать, ne, как мне кажется, ребенок добирается до правильного произношения слов столь же сложным, извилистым и трудным путем, каким он приходит к их нормативной конструкции. örneğin, один мой знакомый ребенок, для того чтобы овладеть словомкооператив”, истратил не меньше пятнадцати месяцев. И не механическим присовокуплением новых слогов к тем, которые были добыты прежде, создавал он всякую новую форму, а другими, более изощренными способами:
Сначала: пиф.
sonra: пиф-пиф.
sonra: аппф.
sonra: капиф.
sonra: каапиф.
sonra: патиф.
sonra: копатиф.
И наконец: кооператив.
Сын Н.А.Менчинской, судя по ее дневнику, больше двух с половиной месяцев овладевал словомлампа”:
Сначала: yemek.
sonra: яма.
sonra: тапа.
sonra: ляпа.
sonra: лямпа*.
______________
* Н.А.Менчинская, Развитие психики ребенка. Annenin günlüğü, M. 1957, pp. 57-58.
Чтобы овладеть словомпуговица”, ему, как видно из того же дневника, понадобилось четыре месяца:
Сначала: пу.
sonra: пуга и пуца.
sonra: пугитя и т.д.*
______________
* Н.А.Менчинская, Развитие психики ребенка. Annenin günlüğü, M. 1957, pp. 55.
Все это очень близко к той схеме, которая дана известным физиологом Н.И.Красногорским, одним из учеников и сотрудников И.П.Павлова.
Новые наблюдения показывают, – пишет Н.П.Красногорский, – что при образовании слов огромное значение имеет сила раздражителя, то есть звуковая сила фонем и слогов, из которых составляется слово. Ребенок в первую очередь берет и упрочивает повторением первый, последний или наиболее сильный ударный слог в слышимом слове. В дальнейшем он присоединяет к этому слогу второй по силе раздражитель и уже только после этого вводит в формирующееся слово относительно слабый, ранее опускаемый слог. Образовывая словомолоко”, ребенок фиксирует и произносит сначала слогмо”, как первый раздражитель, связывая его с оптическим раздражителем при виде молока. В дальнейшем он присоединяет к этому слогу второй ударный слоговой раздражитель – “ко” ve, смотря на молоко, konuşuyor “моко”. Наконец он вводит третий слог – “лов конце или в середине слова, произноситмоколо” ve son olarak “молоко”.
В другом случае ребенок при виде молока произносит сначаланям-ням”, то есть отвечает генерализованной речевой реакции. Затем, дифференцируя молоко, он синтезирует сразу два ударных слога и, заменяялозвуком “ben”, konuşuyor “маяко”; son olarak, вводял”, произноситмаляко”.
Поразительным фактом, – указывает ученый, – является огромная синтетическая объединяющая сила головного мозга у детей уже в самом раннем возрасте”*.
______________
* Н.И.Красногорский, К физиологии становления детской речи. Журнал высшей нервной деятельности имени И.П.Павлова, вып. 4, t. II, 1952, pp. 477.
Добавлю от себя, что этаогромная синтетическая объединяющая силамышления чудесным образом проявляется у детей уже в период пассивной речи, когда ребенок еще не умеет произнести ни одного слова. Период пассивной речи, которая поверхностному наблюдателю кажется просто молчанием, – самое творческое время развития речи ребенка.
X. ДЕТСКАЯ РЕЧЬ И НАРОД
Разнообразными и пестрыми кажутся факты, изложенные на предыдущих страницах. Но кто захочет пристально вдуматься в них, тот увидит, что если не все они, то огромное их большинство служит доказательством одной-единственной мысли, которая и связует их в единое целое.
Эту мысль провозглашали не раз, но чаще всего в виде некоего абстрактного догмата. Между тем давно уже назрела потребность обосновать ее фактами, наполнить ее конкретным, живым содержанием.
Мысль эта очень проста: ребенок учится языку у народа, его единственный учительнарод.
Задача настоящей главыутвердить эту мысль, сделать по возможности так, чтобы читатель на основании наглядных свидетельств самостоятельно пришел к убеждению, что здесь не декларация, не звонкая фраза, а подлинное явление действительности, что в деле языкового воспитания детей взрослые, к какому бы социальному слою ни принадлежали они, yürürlükte olan, являются только посредниками между детьми и народом.
Прежде всего нельзя забывать, ne, как уже сказано, взрослые с самого рождения ребенка щедро снабжают его такими корнями, флексиями, приставками, суффиксами, которые будут служить ему до конца его дней. Все эти морфемы народны, ve, böylece, çocuklar, принимая языковое наследие предков и даже создавая из предоставленного им материала своисобственныеслова и речения, тем самым приобщаются к народному творчеству, ибо ни один из неологизмов ребенка никогда не выходит за рамки, установленные народной традицией.
Недаром сплошь и рядом оказывается, что дети сочиняют такие слова, которые уже существуют в народе (“людь”, “сольница”, “смеяние”, “обутка”, “одеткаи т.д.). Это было бы невозможно, если бы самый дух народного словотворчества не был в значительной мере усвоен детьми еще раньше, чем спи овладели первыми десятками слов (даже в период пассивной речи).
Только благодаря этому они могут легко и свободно создавать такие слова, nasıl “тормозило”, “расширокайтесь”, “отмухиваться”, “кустыня”, “красняки т.д., обладающие чисто народной экспрессией.
В один и тот же деньв январе 1955 yıl – я получил два письма от читателей. В одном сообщали мне о таком диалоге:
Майя, что ты делаешь?
Я заключаю дверь. (То есть запираю на ключ.)
В другом письме приводилось восклицание четырехлетнего Бори:
Нелина мама уехала и заключила мой стульчик! (То есть опять-таки замкнула на ключ, – belli ki, в чулане.)
ve, tabii, я не мог не вспомнить, что прежде в словезаключитькорень ключ ощущался гораздо сильнее, чем нынче. У Барсова, örneğin, в его книгеПричитания Северного края”, в фольклорной легендеПроисхождение горя народного”, говорится о каких-то ключах, что они приладилиськ тюрьмам заключенным” (то есть именно к запертым на ключ)*.
______________
* Характерно, o Nekrasov, списывая для себя эту легенду, предпочел придать словузаключенныйего современное значение: “к тюрьмам заключенных”, yani “к тюрьмам узников”, потому что в эпоху Некрасова редко говорилизаключенные двери”, “заключенные тюрьмы”, ve kelime “заключенныйстало применяться к людям (Н.А.Некрасов, Полн. собр. op. ve harfler, t. III, M. 1949, pp. 636).
Ребенок не мог бы самостоятельно воссоздать это старорусское слово в его первоначальном значении (которое нынче уже совершенно забыто), если бы родной народ, снабдивший его материалами для построения слов, не вооружил егоодновременно с этимнужными методами для их построения.
Вспомнилось также у Николая Успенского: “Мужики заключались в эвтой риге”*.
______________
* Н.В.Успенский, öykü, рассказы и очерки, M. 1957, pp. 67.
Когда на одной из предыдущих страниц я приводил детское словоещёкать” (от наречияещё”), мне и в голову не приходило, что это же новообразование может параллельно возникнуть среди взрослых в народной среде.
В.О.Перцов сообщил мне такой эпизод, слышанный им от П.П.Бажова. Был когда-то на уральском заводе один инженер, любивший при всякой оказии произносить утомительно длинные речи. Каждую речь он неизменно заканчивал традиционным призывом, где часто повторялось словечкоеще” (“Будем работать еще продуктивнее, еще энергичнееи т.д.). bu “ещепроизносилось им особенно громко. Слушатели подметили однообразный покрой его обильных речей, и один из них, когда в речи оратора появилосьеще”, облегченно вздохнул и шепотом утешил Бажова:
– iyi, теперь скоро конец! Уже начал ещёкать (по местному произношению – “ишшокать”).
Не показательно ли, что неологизм малыша ленинградца совпадает до полного тождества с тем словом, которое создал экспромтом на далеком Урале взрослыйпростой человек”?
Если бы речь и мышление двухлетних, трехлетних, пятилетних детей не были проникнуты общенародными нормами языка, мы никогда не могли бы наблюдать отмеченную выше особенность детского словотворчества, которая заключается в том, что разные, очень разные дети, отдаленные друг от друга большими пространствами, из поколения в поколение самостоятельно придумывают одни и те же словабудь это в Крыму, или в Новгороде, или где-нибудь у китайской границы.
Yani, örneğin, словокусарикя услышал впервые от трехлетней девочки в 1904 yıl, потом через двадцать лет я прочитал вДневникеА.Д.Павловой, что ее Адик тожеизобрелэто слово. И вот через полвека, минувшей осенью, костромская жительница Наталья Борщевская сообщает мне в письме о своем внучатном племяннике Вове (iki buçuk yıl), что он тоже называет сухариккусариком”.
Таких фактов великое множество, ve, tabii, они никогда не имели бы места, если бы дети в своем словотворчестве не опирались на одни и те же законы развития языка, надолго установленные русским народом.
Выше я привел одно слово, изобретенное трехлетним ребенком:
Мама сердится, но быстро удобряется.
Это слово вызывает у взрослых улыбку, ибо связывается в их уме с удобрением полей. Между тем ребенок самостоятельно произвел его от словадобрая” (в смыслесердечная”) и знать не знает ни о каком удобрении (Nerede “добрыйозначаетунавоженный”, “тучный”).
Замечательно, что в старорусском языке, лет триста назад, “удобрятьсяи значило сменять гнев на милость, размягчаться душой. Протопоп Аввакум так и писал в своей книге: “бабы у добрились”. Та же форма сохранилась в народной пословице: “Удобрилась мачеха на пасынка”.
Здесь одно из наиболее наглядных свидетельств, что при создании всякого нового слова ребенок почти всегда применяет те же самые методы, какие применяет народ.

Oranı:
( 3 değerlendirme, ortalama 3.33 itibaren 5 )
Arkadaşlarınla ​​paylaş:
Korney Chukovsky
Yorum ekle

  1. Darina

    prodüksiyonu beğendim

    cevap