Dwa do pięciu

Или вспомним такие слова, jak “ихинная”, “кавонина”, “ктойтина”, “сумасошлатая” etc.
Хотя они построены по готовым моделям, но самый выбор именно той модели, которая наиболее пригодна для каждого данного случая, никоим образом нельзя свести к механическому подражанию.
MY. АНАЛИЗ ЯЗЫКОВОГО НАСЛЕДИЯ ВЗРОСЛЫХ
КРИТИК И БУНТАРЬ
niestety, у нас все еще не перевелись теоретики, которые продолжают твердить, будто ребенок, как автомат, без раздумья, послушно копирует нашувзрослую” przemówienie, не внося в нее никакого анализа.
Эта неправда декларируется даже в научных статьяхименно декларируется, потому что доказать ее никак невозможно. Стоит только внимательнее приглядеться к языковому развитию детей, чтобы стало ясно, что подражание у них сочетается с самым пытливым исследованием того материала, который предлагают им взрослые:
Кочегаркажена кочегара?
Судакэто которого судят?
Начальная школаэто где начальники учатся?
Раз они пожарные, они должны делать пожар, а тушить пожар должны тушенники!
Какой ребенок уже на четвертом году не приставал к своей матери с такими вопросами, в которых заключается самая строгая и даже придирчивая критикавзрослыхречений:
Почему сверчок? Он сверкает?
Почему ручей? Надо бы журчей. Ведь он не ручит, а журчит.
Почему ты говоришь: тополь? Ведь он же не топает.
Почему ты говоришь: ногти! Ногти у нас на ногах. А которые на рукахэто рукти.
Почему ты говоришь: рыба клюет? Никакого клюва у ней нет.
Почему разливательная ложка? Надо бы наливательная.
Почему перочинный нож? Надо бы оточительный. Никакие перья я им не чиню.
Нет ребенка, который в известный период своего духовного роста не задавал бы подобных вопросов. Названный период его жизни характеризуется самым пристальным вглядыванием в конструкцию каждого слова.
ja, na przykład, знаю очень многих ребят, отвергающих словохудожник”, так как они уверены, że, если слово начинается наречиемхудо” – więc, это слово ругательное. О.И.Капица рассказывает о пятилетнем мальчике, который говорил про художника, сделавшего иллюстрацию в книжке:
Он совсем не художник: он очень хорошо нарисовал.
Смастерив какую-то картинку, этот же мальчик воскликнул:
– wyglądać, какой я хорошник.
Когда же картинка особенно удается ему, mówi:
А теперь я прекрасник!*
______________
* О.И.Капица, Детский фольклор, L.. 1928, pp. 181.
О чем бы мы ни говорили с ребенком, мы не должны забывать, что он, жадно впитывая в себя наши слова, требует, чтобы в них была безупречная логика, и не прощает нам ни малейших ее нарушений.
Это очень наглядно показывает такой, na przykład, эпизод.
Мать рассердилась и сказала трехлетнему Ване:
Ты мне всю душу вымотал!
Вечером пришла соседка. Мать, разговаривая с нею, пожаловалась:
У меня душа болит.
Wania, игравший в углу, рассудительно поправил ее:
Ты сама сказала, что я у тебя всю душу вымотал. więc, у тебя души нету и болеть нечему.
Ему неведомо, что такое душа, но он по своему трехлетнему опыту знает, że, если что-нибудь выпито, вылито, вымотано, оно перестает существовать, – и говорить, будто оно болит, не годится.
Таких случаев великое множество.
Проезжая в Крыму по степи, я назвал эту степь пустыней. Но моя четырехлетняя спутница указала на кусты:
Это не пустыня, а кустыня.
Четырехлетний Вадик с удивлением увидел, что взрослые наливают в молочник не молоко, а вино.
Теперь это не молочник, а виновник.
Требуя, чтобы в конструкции каждого слова была самая прямолинейная логика, ребенок сурово бракует слова, логика которых не удовлетворяет его:
Это не синяк, а красняк.
Корова не бодает, а рогает.
Леночка Лозовская (четырех с половиною лет), увидя утят, воскликнула:
– Milczący, утки утьком идут!
Гуськом.
– nie, гусигуськом, а уткиутьком.
В тех взрослых, которые окружают ребенка, to, naturalnie, видит непогрешимых учителей языка. Он учится у них с младенческих лет, старательно копируя их речь.
Но тем разительнее тот строгий контроль, которому он эту речь подвергает.
przesłuchanie, na przykład, что бабушка сказала кому-то: “Ты тогда еще под стол пешком ходил”, внучка перебивает ее язвительным смехом:
Разве под стол на извозчиках ездят?
Когда же бабушка сказала однажды, что вот скоро и праздник придет, внучка возразила, śmiać się:
Разве у праздниканожки?
Этот вопрос о ножках задают очень многие дети, полемизируя таким образом с нашим метафорическим истолкованием слова “przejdź”.
Слишком широкое и многообразное применение словаходитьто и дело сбивает малышей с толку.
Мать приказала ребятам запереть за нею дверь на крючок и никого не впускать, “ponieważ, – пояснила она, – по городу ходит скарлатина”.
В отсутствие матери кто-то долго стучался к ним в дверь.
Приходила скарлатина, но мы не впустили.
prawdziwe, в конце концов у детей создается привычка к нашимвзрослымидиомам и метафорам, но эта привычка вырабатывается не слишком-то скоро, и любопытно следить за различными стадиями ее возникновения и роста. Приведу один очень характерный пример. В семье заговорили о новой квартире, и кто-то сказал, что ее окна выходят во двор. Пятилетний Гаврик счел необходимым заметить, что окна из-за отсутствия ножек не могут ходить по дворам. Но произнес он это свое возражение без всякой запальчивости, и было видно, что для него наступил тот период языкового развития, когда дети начинают примиряться с метафоричностью нашихвзрослыхречей. Этот период, насколько мне удалось заметить, у нормальных детей начинается на шестом году жизни и заканчивается на восьмом или девятом. А у трехлетних и четырехлетних детей такой привычки нет и в зародыше. Логика этих рационалистов всегда беспощадна. Их правила не знают исключений. Всякая словесная вольность кажется им своеволием.
Скажешь, na przykład, в разговоре:
Я этому до смерти рад.
И услышишь укоризненный вопрос:
Почему же ты не умираешь?
Ребенок и здесь, как всегда, стоит на страже правильности и чистоты русской речи, требуя, чтобы она соответствовала подлинным фактам реальной действительности (в той мере, в какой эта действительность доступна ему).
Бабушка сказала при внучке:
А дождь так и жарит с утра.
Внучка, четырехлетняя Таня, тотчас же стала внушать ей учительным голосом:
Дождь не жарит, а просто падает с неба. А ты жаришь котлету мне.
Дети вообще буквалисты. Каждое слово имеет для них лишь один-единственный, прямой и отчетливый смысли не только слово, но порою целая фраза, i, kiedy, na przykład, отец говорит угрожающе: “Покричи у меня еще!” – сын принимает эту угрозу за просьбу и добросовестно усиливает крик.
Черт знает что творится у нас в магазине, – сказала продавщица, вернувшись с работы.
Что же там творится? – спросил я.
Ее сын, лет пяти, ответил наставительно:
Вам же сказали, что черт знает, а мама разве черт? Она не знает.
Отец как-то сказал, что шоколадную плитку нужно отложить на черный день, когда не будет другого сладкого. Трехлетняя дочка решила, что день будет черного цвета, и очень долго и нетерпеливо ждала, когда же придет этот день.
Четырехлетняя Светлана спросила у матери, скоро ли наступит лето.
Скоро. Ты и оглянуться не успеешь.
Светлана стала как-то странно вертеться.
Я оглядываюсь, оглядываюсь, а лета все нету.
ПРОТИВ МЕТАФОР
Тут все дело в том, że my, dorośli ludzie, если можно так выразиться, мыслим словами, словесными формулами, а маленькие детивещами, предметами предметного мира. Их мысль на первых порах связана только с конкретными образами. Потому-то они так горячо возражают против наших аллегорий и метафор.
Спрашивает, na przykład, одна женщина у своей Наташи, четырех с половиною лет:
Не скажешь ли ты мне, как понять, когда говорят, что один человек хочет другого в ложке воды утопить?
– Co prawda? В какой ложке?! Co to jest? Скажи еще раз.
Мать повторяет.
Это не может быть! – возражает Наташа. – Никогда не может быть!
И тут же демонстрирует всю фактическую невозможность такого поступка: схватывает ложку и быстро кладет ее на пол.
– wyglądać, вот я!
Становится на ложку.
– dobrze, топи меня. Человек не поместитсявесь сверху будетНу вот, Popatrz… нога больше ложки
И выражает презрение к подобным оборотамвзрослойречи, искажающим реальную действительность:
Но хочу я про этоГлупости какие-то…*
______________
* Н.П.Антонов, Развитие мышления и языка ребенка в дошкольном возрасте, “Советская педагогика”, 1953, № 2, pp. 60 i 63.
Пришел Иван домой, а лягушка и спрашивает: “Что это ты голову повесил?”
Игорь так и представил себе, что снял Иван голову и повесил на гвоздик.
Иные дети, наделенные юмором, нередко притворяются для шутки, что не могут понять те или иные идиомы нашей речи, дабы принудить нас к более строгому соблюдению правил, которые мы сами дали им.
Пожалуешься, na przykład, при ребенке:
У меня сегодня ужасно трещит голова!
А ребенок насмешливо спросит:
Почему же не слышно треска?
И тем подчеркнет свое отрицательное отношение к странной (для него) манере взрослых выражать свои мысли метафорами, столь далекими от подлинных реальностей жизни.
Дети-юмористы часто придираются даже к понятным словам, чтобы поставить нам в вину ихнеточность”.
Мать зовет свою трехлетнюю Киру к себе под одеялополаскатьсяи слышит иронический вопрос:
Разве мама полоскательная чашка?
Мать говорит дочери после долгой разлуки:
Как ты похудела, Надюша. Один нос остался.
А разве, milczący, раньше у меня два носа было? – иронически возражает четырехлетняя дочь.
Сердитый отец говорит четырехлетнему сыну:
Чтобы этого у меня и в заводе не было!
Сын отвечает рассудительным голосом:
Но ведь здесь не завод, а квартира.
przesłuchanie, что женщина упала в обморок, ребенок саркастически спрашивает:
А кто ее оттудова вынул?
Играя с Жоржем оловянными солдатиками, я сказал про одного из них, что он будет стоять на часах. Жорж схватил солдатика и со смехом помчался туда, где висели стенные часы, хотя ему было отлично известно, что такоестоять на часах”.
jednak, такая полемика с нашейвзрослойречью не всегда производится в шутку. Я знаю пятилетнюю девочку, которая краснеет от гнева, когда при ней говорят о баранках.
Почему ты называешь их баранками? Они не из барана, а из булки.
Требуя от взрослых точной и недвусмысленной речи, ребенок иногда ополчается на те привычные формулы вежливости, которыми мы пользуемся автоматически, не вникая в их подлинный смысл.
Дядя дал Леше и Бобе по бублику.
Леша. dziękuję.
Дядя. Не стоит.
Боба молчит и не выражает никакой благодарности.
Леша. Боба, что же ты не скажешь спасибо?
Боба. Да ведь дядя сказал: не стоит.
Чаще всего эта детская критика вызвана искренним непониманием нашего отношения к слову.
Ребенок, которого мы сами приучили к тому, что в каждом корне данного слова есть отчетливый смысл, не может простить намбессмыслиц”, которые мы вводим в нашу речь.
Когда он слышит словоблизорукий”, он спрашивает, при чем же тут руки, и доказывает, что нужно говорить близоглазый.
И почему кормилица? Надо поилица. Ведь не котлетами же будет она нашего Зёзьку кормить!
И почему перчатки? Надо пальчатки.
– Milczący, вот ты говоришь, что сосульки нельзя сосать. Зачем же их назвали сосульками?
Иногда ребенок протестует не против смысла, а против фонетики данного слова. Писатель Н.Прянишников сообщает мне из Уральска про тамошнюю четырехлетнюю девочку, которая с возмущением узнала, что имя нарисованного в книжке человека – Szekspir. Она даже отказалась повторить это имя:
Так дядей не зовут, а только службу!
musi być, слово Шекспир прозвучало для нее как Сельмаш, Мосгаз, Детгиз и т.д.
Замечательно, что даже малыши, еще не умеющие связно излагать свои мысли, и те заявляют протест против сбивчивости и неясности наших речей.
Говорю Вове (пятнадцати с половиной месяцев):
Вот наденем носочки и пойдем гулять.
Он не дает мне надеть их и, протягивая к ним руки, повторяет: “Носоки, носоки”. Я не понимаю, в чем дело, и думаю, что он не хочет одеваться. Но он хватает у меня носки, прикладывает их к носу, громко смеется и опять повторяет: “Носоки, носоки”, указывая этим, że, по его убеждению, носочками не могут называться предметы, которые не имеют касательства к носу. Он так мал, что даже не может выразить эту мысль при помощи слов, но мимика его не оставляет сомнений, что он считает глубоко неправильным то несоответствие между названием и вещью, которое в данном случае допущено нами. Таким образом, еще почти бессловесный, он уже выступает с полемикой против нашего отношения к слову.
oczywiście, подражательные рефлексы ребенка чрезвычайно сильны, но ребенок не был бы человеческим детенышем, если бы в свое подражание не вносил критики, оценки, контроля. Только этот неослабный контроль над нашей установленной речью дает ребенку возможность творчески усвоить ее.
Когда эти мои наблюдения над аналитическим подходом ребенка к словам впервые появились в печати, против них безапелляционно восстали педологи. Поэтому я с таким радостным чувством прочитал у одного из самых зорких и тонких экспериментаторов, покойного Н.X.Швачкина, что уже с двух летребенок начинает высказывать свое отношение к речи окружающих, замечая ее особенности, и даже критиковать речь своих товарищей”*.
______________
* Н.X.Швачкин, Психологический анализ ранних суждений ребенка. Вопросы психологии речи и мышления, “Известия Академии педагогических наук”, M. 1954, вып. 54, pp. 127.
Приятно сознавать, что твои мысли, высказанные лет тридцать назад, вполне подтверждаются авторитетом науки.
Активное отношение ребенка к речи окружающих, – говорит ученый, выражается и в том, что он начинает уточнять их речь, внося в нее коррективы”*.
______________
* Н.X.Швачкин, Психологический анализ ранних суждений ребенка. Вопросы психологии речи и мышления, “Известия Академии педагогических наук”, M. 1954, вып. 54, pp. 128.
Ведь это буквально то самое, что было отмечено мною в одном из первых изданий книжки “Dwa do pięciu”!
В статье Швачкина изучаются младшие детиот одного года до двух с половиною, но если бы эксперименту подверглись дошкольники более старшего возраста, стало бы еще очевиднее, что ребенок усваивает нашувзрослуюречь не только путем подражания, но и противоборствуя ей.
Это противоборство бывает двоякое:
1. Неосознанное, когда ребенок даже не подозревает о том, что он забраковал наши слова и заменил их другими.
2. Нарочитое, когда ребенок сознает себя критиком и реформатором услышанных им речений.
И в том и в другом случае основные законы установленной, выработанной взрослыми речи остаются для ребенка непреложными. На них он никогда не посягнет; если же он восстает против некоторых наших речений, то лишь для того, чтобы вступиться за эти законы. Мы кажемся ему законодателями, нарушающими свои же уставы, и он требует, чтобы мы выполняли их с наивысшею строгостью.
Иногда, jednak, дети великодушно снисходят к заблуждениям взрослых, и полемика завершается полюбовным размежеванием двух различныхсистем языка”.
– Milczący, – предлагает четырехлетняя Галка Григорьева, – давай договоримся. Ты будешь по-своему говоритьполозья”, а я буду по-своему: “повозья”. Ведь они нелозят”, а возят.
Но такая покладистостьявление сравнительно редкое. Чаще всего ребенок защищает свою версию горячо и упрямо, не допуская никаких компромиссов:
Почему ты говоришь – “колоть дрова”? Ведь дрова не колют, а топорят.
Многие ошибки ребенка объясняются, moim zdaniem, тем, что из нескольких функций той или иной части слова он усваивает всего лишь одну и начисто отвергает другие.
widzenie, na przykład, что суффикс ка придает многим словам уничижительный смысл (Ванька, Сонька, Верка и т.д.), ребенок не видит, что то же самое окончание ка обладает иногда другими свойствами и применяется при других обстоятельствах. Поэтому он готов протестовать против этого ка даже тогда, когда уничижительный оттенок отсутствует.
Ругаться нехорошо: надо говорить неиголка с ниткой”, а игола с нитой.
Я спросил у трехлетней Оли:
Почему ты называешь веревку – “верева”?
А тебе приятно будет, – пояснила она, – если тебя будут Корнюшкою звать?
Она же с демонстративным упрямством называла свою кошкукоша:
Она коша, потому что хорошая; а когда она будет плохая, я назову ее кошка.
А трехлетний Игорь по той же причине называет белкубела.
Здесь основная причина большинства тех словесных ошибок, которые совершает ребенок: действуя аналогиями, он не догадывается о многообразии функций, выполняемых данной частицей слова.
Обычно ему бывает известна всего одна-единственная функция этой частицы, и всякий раз, когда мы выходим за пределы единственно известной ему функции, он уличает нас в искажении слов.
Таких фактов тысячи, и все они неопровержимо свидетельствуют, что ребенок в меру своих умственных сил очень часто бессознательно анализирует тот языковый материал, который дают ему взрослые, и порою даже бракует его, если то или иное речение почему-либо не соответствует общим грамматическим или логическим нормам, усвоенным ребенком ранее в процессе его общения со взрослыми*.
______________
* Об этомвыравнивании по аналогиисм. книгу А.А.РеформатскогоВведение в языкознание”, M. 1960, pp. 228.
VII. РАЗОБЛАЧЕНИЕ ШТАМПОВ
СВЕЖЕСТЬ ДЕТСКОГО ВОСПРИЯТИЯ СЛОВ
Только игнорируя все это множество фактов, можно утверждать, наперекор очевидности, будто ребенок механически, слепо, без раздумья и критики принимает от нас наше языковое наследие.
nie, всякий, кто внимательно наблюдает детей, не может не заметить, что приблизительно к четырехлетнему возрасту у них появляется сильнейшая склонность анализировать (большею частью вслух) не только отдельные слова, но и целые фразы, которые они слышат от взрослых.
Ибо (повторяю опять и опять!) смысловое восприятие слов и словесных конструкций у ребят значительно острее, niż my.
Мы так давно орудуем словами, что наше словоощущение притупилось. Мы пользуемся речью, не замечая ее. А ребенок вследствие свежести своих восприятий есть требовательный контролер нашей речи.
przesłuchanie, na przykład, выражениеони живут на ножах”, ребенок так и представляет себе, что существуют большие ножи, на лезвиях которых лежат и сидят какие-то странные люди.
Когда же он услышал, что пришедшая в гости старухасобаку съелана каких-то делах, он спрятал от нее своего любимого пса.
А когда кто-то спросил у него, скоро ли ему стукнет шесть лет, он прикрыл свое темя руками.
У трехлетней Тани порвался чулок.
– Matka, – сказали ей, – пальчик-то каши просит!
Проходит неделя, а пожалуй, и больше. Вдруг все с удивлением видят, что Таня украдкой насыпала в блюдечко каши и тычет туда палец ноги.
Издавна пользуясь речью, мы именно благодаря этому долгому сроку успеваем забыть первичное значение множества слов.
Это забвениезакономерный и в высшей степени благотворный процесс, что видно хотя бы из нашего отношения к именам и фамилиям. Я знаю ребенка, который так и прыснул от смеха, услыхав фамилиюГрибоедов”, ибо ему ясно представился ее изначальный смысл: ludzie, замечательный тем, что он питается одними грибами. my również, dorośli ludzie, связываем с этой фамилией столько светлых и величественных ассоциаций, что давно уже забыли ее прямое значение. От нашего внимания раз навсегда ускользнуло, что в словеГрибоедовестьгриб”.
Детскому сознанию несвойственно такое вытеснение смысла из произносимого слова.
Мне пишут о пятилетнем Алике, który, впервые услышав фамилию “Gorzki”, спросил:
Почему у него невкусная фамилия?
Тогда как из тысячи взрослых людей, говорящих о Горьком, едва ли найдется один, который сохранил бы в уме первоначальное значение его псевдонима.
А у Ломоносова ломаный нос? – спросила четырехлетняя Саша, к великому удивлению взрослых, że, произнося фамилию великого человека, никогда не замечали того странного образа, который заключается в ней.
То же и с именами. Говоря о Льве Толстом, кто же из нас ощущает, что левэто дикий зверь! Но Боря Новиков, пяти с половиною лет, серьезно сообщил своей матери, что слушал по радио передачу о Тигре Толстомтак свежо и остро у ребенка ощущение каждого слова, которое, к нашему счастью, уже притупилось у нас.
Именно поэтому для детей недоступны самые простые идиомы.
Я в школу не пойду, – заявил пятилетний Сережа. – Там на экзамене ребят режут.
Спрашивают его о сестре:

Oceń to:
( Brak ocen )
Podziel się z przyjaciółmi:
Korney Czukowski
Zostaw odpowiedź