Ад двух да пяці

Или вспомним такие слова, як “ихинная”, “кавонина”, “ктойтина”, “сумасошлатая” і г.д.
Хотя они построены по готовым моделям, но самый выбор именно той модели, которая наиболее пригодна для каждого данного случая, никоим образом нельзя свести к механическому подражанию.
МЫ. АНАЛИЗ ЯЗЫКОВОГО НАСЛЕДИЯ ВЗРОСЛЫХ
КРИТИК И БУНТАРЬ
На жаль, у нас все еще не перевелись теоретики, которые продолжают твердить, быццам дзіця, как автомат, без раздумья, послушно копирует нашувзрослую” гаворка, не внося в нее никакого анализа.
Эта неправда декларируется даже в научных статьяхименно декларируется, потому что доказать ее никак невозможно. Стоит только внимательнее приглядеться к языковому развитию детей, чтобы стало ясно, что подражание у них сочетается с самым пытливым исследованием того материала, который предлагают им взрослые:
Кочегаркажена кочегара?
Судакэто которого судят?
Начальная школаэто где начальники учатся?
Раз они пожарные, они должны делать пожар, а тушить пожар должны тушенники!
Какой ребенок уже на четвертом году не приставал к своей матери с такими вопросами, в которых заключается самая строгая и даже придирчивая критикавзрослыхречений:
Почему сверчок? Он сверкает?
Почему ручей? Надо бы журчей. Ведь он не ручит, а журчит.
Почему ты говоришь: тополь? Ведь он же не топает.
Почему ты говоришь: ногти! Ногти у нас на ногах. А которые на рукахэто рукти.
Почему ты говоришь: рыба клюет? Никакого клюва у ней нет.
Почему разливательная ложка? Надо бы наливательная.
Почему перочинный нож? Надо бы оточительный. Никакие перья я им не чиню.
Нет ребенка, который в известный период своего духовного роста не задавал бы подобных вопросов. Названный период его жизни характеризуется самым пристальным вглядыванием в конструкцию каждого слова.
Я, напрыклад, знаю очень многих ребят, отвергающих словохудожник”, так как они уверены, што, если слово начинается наречиемхудо” – значыць, это слово ругательное. О.И.Капица рассказывает о пятилетнем мальчике, который говорил про художника, сделавшего иллюстрацию в книжке:
Он совсем не художник: он очень хорошо нарисовал.
Смастерив какую-то картинку, этот же мальчик воскликнул:
– паглядзіце, какой я хорошник.
Когда же картинка особенно удается ему, ён гаворыць:
А теперь я прекрасник!*
______________
* О.И.Капица, дзіцячы фальклор, L. 1928, стар. 181.
О чем бы мы ни говорили с ребенком, мы не павінны забываць, што ён, жадно впитывая в себя наши слова, требует, чтобы в них была безупречная логика, и не прощает нам ни малейших ее нарушений.
Это очень наглядно показывает такой, напрыклад, эпизод.
Мать рассердилась и сказала трехлетнему Ване:
Ты мне всю душу вымотал!
Вечером пришла соседка. маці, разговаривая с нею, пожаловалась:
У меня душа болит.
Ваня, игравший в углу, рассудительно поправил ее:
Ты сама сказала, что я у тебя всю душу вымотал. значыць, у тебя души нету и болеть нечему.
Ему неведомо, что такое душа, но он по своему трехлетнему опыту знает, што, если что-нибудь выпито, вылито, вымотано, оно перестает существовать, – и говорить, будто оно болит, не годится.
Таких случаев великое множество.
Проезжая в Крыму по степи, я назвал эту степь пустыней. Но моя четырехлетняя спутница указала на кусты:
Это не пустыня, а кустыня.
Четырехлетний Вадик с удивлением увидел, что взрослые наливают в молочник не молоко, а вино.
Теперь это не молочник, а виновник.
Требуя, чтобы в конструкции каждого слова была самая прямолинейная логика, ребенок сурово бракует слова, логика которых не удовлетворяет его:
Это не синяк, а красняк.
Корова не бодает, а рогает.
Леночка Лозовская (четырех с половиною лет), увидя утят, воскликнула:
– мама, утки утьком идут!
– гужам.
– няма, гусигуськом, а уткиутьком.
В тех взрослых, которые окружают ребенка, ён, натуральна, видит непогрешимых учителей языка. Он учится у них с младенческих лет, старательно копируя их речь.
Но тем разительнее тот строгий контроль, которому он эту речь подвергает.
пачуўшы, напрыклад, что бабушка сказала кому-то: “Ты тогда еще под стол пешком ходил”, внучка перебивает ее язвительным смехом:
Разве под стол на извозчиках ездят?
Когда же бабушка сказала однажды, что вот скоро и праздник придет, внучка возразила, смеясь:
Разве у праздниканожки?
Этот вопрос о ножках задают очень многие дети, полемизируя таким образом с нашим метафорическим истолкованием словаидти”.
Слишком широкое и многообразное применение словаходитьто и дело сбивает малышей с толку.
Мать приказала ребятам запереть за нею дверь на крючок и никого не впускать, “так як, – пояснила она, – по городу ходит скарлатина”.
В отсутствие матери кто-то долго стучался к ним в дверь.
Приходила скарлатина, но мы не впустили.
Праўда, в конце концов у детей создается привычка к нашим “дарослым” идиомам и метафорам, но эта привычка вырабатывается не слишком-то скоро, и любопытно следить за различными стадиями ее возникновения и роста. Приведу один очень характерный пример. В семье заговорили о новой квартире, и кто-то сказал, что ее окна выходят во двор. Пятилетний Гаврик счел необходимым заметить, что окна из-за отсутствия ножек не могут ходить по дворам. Но произнес он это свое возражение без всякой запальчивости, и было видно, что для него наступил тот период языкового развития, когда дети начинают примиряться с метафоричностью нашихвзрослыхречей. Этот период, насколько мне удалось заметить, у нормальных детей начинается на шестом году жизни и заканчивается на восьмом или девятом. А у трехлетних и четырехлетних детей такой привычки нет и в зародыше. Логика этих рационалистов всегда беспощадна. Их правила не знают исключений. Всякая словесная вольность кажется им своеволием.
Скажешь, напрыклад, у размове:
Я этому до смерти рад.
И услышишь укоризненный вопрос:
Почему же ты не умираешь?
Ребенок и здесь, як заўсёды, стоит на страже правильности и чистоты русской речи, требуя, чтобы она соответствовала подлинным фактам реальной действительности (в той мере, в какой эта действительность доступна ему).
Бабушка сказала при внучке:
А дождь так и жарит с утра.
Внучка, четырехлетняя Таня, тотчас же стала внушать ей учительным голосом:
Дождь не жарит, а просто падает с неба. А ты жаришь котлету мне.
Дети вообще буквалисты. Каждое слово имеет для них лишь один-единственный, прямой и отчетливый смысли не только слово, но порою целая фраза, і, калі, напрыклад, отец говорит угрожающе: “Покричи у меня еще!” – сын принимает эту угрозу за просьбу и добросовестно усиливает крик.
Черт знает что творится у нас в магазине, – сказала продавщица, вернувшись с работы.
Что же там творится? – спросил я.
Ее сын, лет пяти, ответил наставительно:
Вам же сказали, что черт знает, а мама разве черт? Она не знает.
Отец как-то сказал, что шоколадную плитку нужно отложить на черный день, когда не будет другого сладкого. Трехлетняя дочка решила, что день будет черного цвета, и очень долго и нетерпеливо ждала, когда же придет этот день.
Четырехлетняя Светлана спросила у матери, скоро ли наступит лето.
– хутка. Ты и оглянуться не успеешь.
Светлана стала как-то странно вертеться.
Я оглядываюсь, оглядываюсь, а лета все нету.
ПРОТИВ МЕТАФОР
Тут все дело в том, што мы, дарослыя, если можно так выразиться, мыслим словами, словесными формулами, а маленькие детивещами, предметами предметного мира. Их мысль на первых порах связана только с конкретными образами. Потому-то они так горячо возражают против наших аллегорий и метафор.
Спрашивает, напрыклад, одна женщина у своей Наташи, четырех с половиною лет:
Не скажешь ли ты мне, як зразумець, когда говорят, что один человек хочет другого в ложке воды утопить?
– Што ты? В какой ложке?! Што гэта? Скажи еще раз.
Мать повторяет.
Это не может быть! – возражает Наташа. – Никогда не может быть!
И тут же демонстрирует всю фактическую невозможность такого поступка: схватывает ложку и быстро кладет ее на пол.
– глядзі, вот я!
Становится на ложку.
– ну, топи меня. Человек не поместитсявесь сверху будет… Ну вось, глядзі… нога больше ложки
И выражает презрение к подобным оборотамвзрослой” гаворкі, искажающим реальную действительность:
Но хочу я про этоГлупости какие-то…*
______________
* Н.П.Антонов, Развитие мышления и языка ребенка в дошкольном возрасте, “Советская педагогика”, 1953, № 2, стар. 60 і 63.
Пришел Иван домой, а лягушка и спрашивает: “Что это ты голову повесил?”
Игорь так и представил себе, что снял Иван голову и повесил на гвоздик.
Иные дети, наделенные юмором, нередко притворяются для шутки, что не могут понять те или иные идиомы нашей речи, дабы принудить нас к более строгому соблюдению правил, которые мы сами дали им.
Пожалуешься, напрыклад, при ребенке:
У меня сегодня ужасно трещит голова!
А ребенок насмешливо спросит:
Почему же не слышно треска?
И тем подчеркнет свое отрицательное отношение к странной (для него) манере взрослых выражать свои мысли метафорами, столь далекими от подлинных реальностей жизни.
Дети-юмористы часто придираются даже к понятным словам, чтобы поставить нам в вину ихнеточность”.
Мать зовет свою трехлетнюю Киру к себе под одеялополаскатьсяи слышит иронический вопрос:
Разве мама полоскательная чашка?
Мать говорит дочери после долгой разлуки:
Как ты похудела, Надюша. Один нос остался.
А разве, мама, раньше у меня два носа было? – иронически возражает четырехлетняя дочь.
Сердитый отец говорит четырехлетнему сыну:
Чтобы этого у меня и в заводе не было!
Сын отвечает рассудительным голосом:
Но ведь здесь не завод, а квартира.
пачуўшы, что женщина упала в обморок, ребенок саркастически спрашивает:
А кто ее оттудова вынул?
Играя с Жоржем оловянными солдатиками, я сказал про одного из них, что он будет стоять на часах. Жорж схватил солдатика и со смехом помчался туда, где висели стенные часы, хотя ему было отлично известно, что такоестоять на часах”.
зрэшты, такая полемика с нашейвзрослойречью не всегда производится в шутку. Я знаю пятилетнюю девочку, которая краснеет от гнева, когда при ней говорят о баранках.
Почему ты называешь их баранками? Они не из барана, а из булки.
Требуя от взрослых точной и недвусмысленной речи, ребенок иногда ополчается на те привычные формулы вежливости, которыми мы пользуемся автоматически, не вникая в их подлинный смысл.
Дядя дал Леше и Бобе по бублику.
Леша. дзякуй.
дзядзька. Не стоит.
Боба молчит и не выражает никакой благодарности.
Леша. Боба, что же ты не скажешь спасибо?
Боба. Да ведь дядя сказал: не стоит.
Чаще всего эта детская критика вызвана искренним непониманием нашего отношения к слову.
дзіця, которого мы сами приучили к тому, что в каждом корне данного слова есть отчетливый смысл, не может простить намбессмыслиц”, которые мы вводим в нашу речь.
Когда он слышит словоблизорукий”, он спрашивает, при чем же тут руки, и доказывает, что нужно говорить близоглазый.
И почему кормилица? Надо поилица. Ведь не котлетами же будет она нашего Зёзьку кормить!
И почему перчатки? Надо пальчатки.
– мама, вот ты говоришь, что сосульки нельзя сосать. Зачем же их назвали сосульками?
Иногда ребенок протестует не против смысла, а против фонетики данного слова. Писатель Н.Прянишников сообщает мне из Уральска про тамошнюю четырехлетнюю девочку, которая с возмущением узнала, что имя нарисованного в книжке человека – Шэкспір. Она даже отказалась повторить это имя:
Так дядей не зовут, а только службу!
Павінна быць, слово Шекспир прозвучало для нее как Сельмаш, Мосгаз, Детгиз и т.д.
выдатна, что даже малыши, еще не умеющие связно излагать свои мысли, и те заявляют протест против сбивчивости и неясности наших речей.
Говорю Вове (пятнадцати с половиной месяцев):
Вот наденем носочки и пойдем гулять.
Он не дает мне надеть их и, протягивая к ним руки, повторяет: “Носоки, носоки”. Я не понимаю, у чым справа, и думаю, что он не хочет одеваться. Но он хватает у меня носки, прикладывает их к носу, громко смеется и опять повторяет: “Носоки, носоки”, указывая этим, што, па яго перакананні, носочками не могут называться предметы, которые не имеют касательства к носу. Он так мал, что даже не может выразить эту мысль при помощи слов, но мимика его не оставляет сомнений, что он считает глубоко неправильным то несоответствие между названием и вещью, которое в данном случае допущено нами. Такім чынам, еще почти бессловесный, он уже выступает с полемикой против нашего отношения к слову.
вядома, подражательные рефлексы ребенка чрезвычайно сильны, но ребенок не был бы человеческим детенышем, если бы в свое подражание не вносил критики, оценки, контроля. Только этот неослабный контроль над нашей установленной речью дает ребенку возможность творчески усвоить ее.
Когда эти мои наблюдения над аналитическим подходом ребенка к словам впервые появились в печати, против них безапелляционно восстали педологи. Поэтому я с таким радостным чувством прочитал у одного из самых зорких и тонких экспериментаторов, покойного Н.X.Швачкина, что уже с двух летребенок начинает высказывать свое отношение к речи окружающих, замечая ее особенности, и даже критиковать речь своих товарищей”*.
______________
* Н.X.Швачкин, Психологический анализ ранних суждений ребенка. Вопросы психологии речи и мышления, “Известия Академии педагогических наук”, М. 1954, вып. 54, стар. 127.
Приятно сознавать, что твои мысли, высказанные лет тридцать назад, вполне подтверждаются авторитетом науки.
Активное отношение ребенка к речи окружающих, – говорит ученый, выражается и в том, что он начинает уточнять их речь, внося в нее коррективы”*.
______________
* Н.X.Швачкин, Психологический анализ ранних суждений ребенка. Вопросы психологии речи и мышления, “Известия Академии педагогических наук”, М. 1954, вып. 54, стар. 128.
Ведь это буквально то самое, что было отмечено мною в одном из первых изданий книжки “Ад двух да пяці”!
В статье Швачкина изучаются младшие детиот одного года до двух с половиною, но если бы эксперименту подверглись дошкольники более старшего возраста, стало бы еще очевиднее, что ребенок усваивает нашувзрослуюречь не только путем подражания, но и противоборствуя ей.
Это противоборство бывает двоякое:
1. Неосознанное, когда ребенок даже не подозревает о том, что он забраковал наши слова и заменил их другими.
2. Нарочитое, когда ребенок сознает себя критиком и реформатором услышанных им речений.
И в том и в другом случае основные законы установленной, выработанной взрослыми речи остаются для ребенка непреложными. На них он никогда не посягнет; если же он восстает против некоторых наших речений, то лишь для того, чтобы вступиться за эти законы. Мы кажемся ему законодателями, нарушающими свои же уставы, и он требует, чтобы мы выполняли их с наивысшею строгостью.
часам, зрэшты, дети великодушно снисходят к заблуждениям взрослых, и полемика завершается полюбовным размежеванием двух различныхсистем языка”.
– мама, – предлагает четырехлетняя Галка Григорьева, – давай договоримся. Ты будешь по-своему говоритьполозья”, а я буду по-своему: “повозья”. Ведь они нелозят”, а возят.
Но такая покладистостьявление сравнительно редкое. Чаще всего ребенок защищает свою версию горячо и упрямо, не допуская никаких компромиссов:
Почему ты говоришь – “колоть дрова”? Ведь дрова не колют, а топорят.
Многие ошибки ребенка объясняются, па-мойму, тем, что из нескольких функций той или иной части слова он усваивает всего лишь одну и начисто отвергает другие.
заўважыўшы, напрыклад, что суффикс ка придает многим словам уничижительный смысл (Ванька, Сонька, Верка и т.д.), ребенок не видит, что то же самое окончание ка обладает иногда другими свойствами и применяется при других обстоятельствах. Поэтому он готов протестовать против этого ка даже тогда, когда уничижительный оттенок отсутствует.
Ругаться нехорошо: надо говорить неиголка с ниткой”, а игола с нитой.
Я спросил у трехлетней Оли:
Почему ты называешь веревку – “верева”?
А тебе приятно будет, – пояснила она, – если тебя будут Корнюшкою звать?
Она же с демонстративным упрямством называла свою кошкукоша:
Она коша, потому что хорошая; а когда она будет плохая, я назову ее кошка.
А трехлетний Игорь по той же причине называет белкубела.
Здесь основная причина большинства тех словесных ошибок, которые совершает ребенок: действуя аналогиями, он не догадывается о многообразии функций, выполняемых данной частицей слова.
Обычно ему бывает известна всего одна-единственная функция этой частицы, и всякий раз, когда мы выходим за пределы единственно известной ему функции, он уличает нас в искажении слов.
Таких фактов тысячи, и все они неопровержимо свидетельствуют, что ребенок в меру своих умственных сил очень часто бессознательно анализирует тот языковый материал, які даюць яму дарослыя, и порою даже бракует его, если то или иное речение почему-либо не соответствует общим грамматическим или логическим нормам, усвоенным ребенком ранее в процессе его общения со взрослыми*.
______________
* Об этомвыравнивании по аналогии” см. книгу А.А.РеформатскогоВведение в языкознание”, М. 1960, стар. 228.
VII. РАЗОБЛАЧЕНИЕ ШТАМПОВ
СВЕЖЕСТЬ ДЕТСКОГО ВОСПРИЯТИЯ СЛОВ
Только игнорируя все это множество фактов, можно утверждать, наперекор очевидности, будто ребенок механически, слепо, без раздумья и критики принимает от нас наше языковое наследие.
няма, ўсялякі, кто внимательно наблюдает детей, не может не заметить, что приблизительно к четырехлетнему возрасту у них появляется сильнейшая склонность анализировать (большею частью вслух) не только отдельные слова, но и целые фразы, которые они слышат от взрослых.
бо (паўтараю зноў і зноў!) смысловое восприятие слов и словесных конструкций у ребят значительно острее, чым у нас.
Мы так давно орудуем словами, что наше словоощущение притупилось. Мы пользуемся речью, не замечая ее. А ребенок вследствие свежести своих восприятий есть требовательный контролер нашей речи.
пачуўшы, напрыклад, выраз “они живут на ножах”, ребенок так и представляет себе, что существуют большие ножи, на лезвиях которых лежат и сидят какие-то странные люди.
Когда же он услышал, что пришедшая в гости старухасобаку съелана каких-то делах, он спрятал от нее своего любимого пса.
А когда кто-то спросил у него, скоро ли ему стукнет шесть лет, он прикрыл свое темя руками.
У трехлетней Тани порвался чулок.
– Маці, – сказали ей, – пальчик-то каши просит!
Проходит неделя, а мабыць, і больш. Вдруг все с удивлением видят, что Таня украдкой насыпала в блюдечко каши и тычет туда палец ноги.
Издавна пользуясь речью, мы именно благодаря этому долгому сроку успеваем забыть первичное значение множества слов.
Это забвениезакономерный и в высшей степени благотворный процесс, что видно хотя бы из нашего отношения к именам и фамилиям. Я знаю ребенка, который так и прыснул от смеха, услыхав фамилиюГрибоедов”, ибо ему ясно представился ее изначальный смысл: чалавек, замечательный тем, что он питается одними грибами. Мы же, дарослыя, связываем с этой фамилией столько светлых и величественных ассоциаций, что давно уже забыли ее прямое значение. От нашего внимания раз навсегда ускользнуло, что в словеГрибоедов” ёсць “гриб”.
Детскому сознанию несвойственно такое вытеснение смысла из произносимого слова.
Мне пишут о пятилетнем Алике, які, впервые услышав фамилию “горкі”, спытаў:
Почему у него невкусная фамилия?
Тогда как из тысячи взрослых людей, говорящих о Горьком, едва ли найдется один, который сохранил бы в уме первоначальное значение его псевдонима.
А у Ломоносова ломаный нос? – спросила четырехлетняя Саша, к великому удивлению взрослых, якія, произнося фамилию великого человека, никогда не замечали того странного образа, который заключается в ней.
То же и с именами. Говоря о Льве Толстом, кто же из нас ощущает, что левэто дикий зверь! Но Боря Новиков, пяти с половиною лет, серьезно сообщил своей матери, что слушал по радио передачу о Тигре Толстомтак свежо и остро у ребенка ощущение каждого слова, якое, к нашему счастью, уже притупилось у нас.
Именно поэтому для детей недоступны самые простые идиомы.
Я в школу не пойду, – заявил пятилетний Сережа. – Там на экзамене ребят режут.
Спрашивают его о сестре:

Ацэніце:
( 3 ацэнка, сярэдняя 3.33 ад 5 )
Падзяліцеся з сябрамі:
каранёў Чукоўскі
Дадаць каментарый

  1. Дарына

    Мне спадабалася произвкдение

    адказаць