przekładają się na:

Я сказал на Кавказе двухлетнему загорелому малышу:
Ух, какой ты стал негритенок.
– nie, я гритенок, гритенок.
Неустанно вникая в структуру всякого сложного слова, дети часто воскрешают в своих речах то далекое прошлое, когда еще не наблюдалось такого сращения служебных частиц и корней. От словалепоститак и пахнуло стариной, когда лепым называлось ладное, гармоничное, стройное.
Вспомним: “Не лепо ли ны бяшеть, братие” w “Слове о полку Игореве”, а также: “У людей-то в дому чистота, лепота” – w “ПесняхНекрасова (1866).
Другое старинное слово я слышал от детей много раз, когда говорил имнельзя”. Они отвечали: “nie, льзя”. И это льзя напоминало Державина:
Льзя ли розой не назвать?
Льзя, лепый, вежа, чаянноэти старинные слова умерли лет полтораста назад, и ребенок, не подозревая об этом, воскрешает их лишь потому, что ему неизвестна их неразрывная спайка с частицейне”, установившаяся в давней традиции. Он вообще не знает никаких исключений из общего правила, и если эти исключения относятся к позднейшей эпохе, то, игнорируя их, он тем самым возвращает словам их забытый смысл. Помню возглас одного четырехлетнего воина:
Я пленил Гаврюшку, а он убежал!
Пленил, то есть взял в плен.
Это архаическое слово почти совсем забыто в нашей речи, и если мы употребляем его, то чаще всего в переносном смысле (“она пленила меня красотой”), а ребенок вернул ему его прямое значение, оглаголив существительноеплен”.
Таким же архаистом поневоле оказался малыш, закричавший своему брату во время игры:
Я тебе приказываю, – więc, я твой приказчик!
В старину приказчиком был действительно тот, кто приказывал, а не тот, кто подчинялся приказам. Ребенокпо аналогии со словамиуказчик”, “заказчик” – возвратилприказчикуего утраченную руководящую роль.
ОН И ОНА
Замечательна чуткость ребенка к родовым окончаниям слов. Здесь он особенно часто вносит коррективы в нашу речь.
Что ты ползешь, как черепаха? – говорю я трехлетнему мальчику.
Но он уже в три года постиг, что мужскому роду не пристало иметь женское окончание “i”:
Я не черепаха, а я черепах.
Вера Фонберг пишет мне из Новороссийска о следующем разговоре со своим четырехлетним сыном:
Мама, баран – to?
– to.
Овцаона?
– ona.
А почему папа – to? Надо бы пап, а не папа.
Другой такой же грамматический протест:
Мама, у меня на пальце царап!
Не царап, а царапина.
Это у Муси если, – царапина, а я мальчик! У меня царап!
От четырехлетней Наташи Жуховецкой я слышал:
Пшеницамама, а пшеноее деточка.
О такой же классификации родовых окончаний, произведенной одним дошкольником, мне сообщают из Вологды:
Синицатетенька, а дяденькасиниц.
Женщинарусалка. mężczyzna – русал.
Начинают играть:
Я буду барыня, ty, Таня, слуга, а Вова будет слуг.
Позже, к семилетнему возрасту, дети начинают подмечать с удивлением, что в русской грамматике слова одной и той же категории бывают и мужского и женского рода:
Мам! Moskwa – она, и Пензаона. Ростов – to, Смоленскон*.
______________
* А.Н.Гвоздев, Вопросы изучения детской речи, M. 1961, pp. 330.
Когда отец Алены Полежаевой укоризненно сказал ей: “Лялябяка”, она тотчас же от этого женского рода образовала мужской:
Папабяк! Папабяк! Папабяк!
Папа, ты мужчин! – говорит Наташа Маловицкая, так как с окончанием а у нее связано представление о женщинах. Это представление в некоторой степени свойственно также взрослым. Недаром в народе говорят: “с мальчишкой”, “с дедушкой”.
Трехлетний Вова играет в уголке:
Бедный ты зайчонокТебя пьяниц сбил
oczywiście, для его языкового сознания только женщина может быть пьяницей.
КЛЕВАЧИЙ ПЕТУХ
На предыдущих страницах мы говорили главным образом о той любопытной структуре, которую малолетние дети придают глаголам и существительным. Имена прилагательные сравнительно редко встречаются в речи детей. Но даже в том небольшом их числе, которое удалось мне собрать в течение очень долгого времени, тоже явственно выразилось присущее детям чутье языка:
Червячее яблоко.
Жмутные туфли.
Взбеситая лошадь.
Дочкастая мамаша.
Зоопарченный сторож.
Гроз и тельный палец.
Пугательные сказки.
Сверкастенький камушек.
Молоконная кастрюля.
Какой окошный дом!
Какой песок песучий!
Вся кровать у меня крошкинная.
Что ты мне даешь слепитые конфеты?
Зубовный врач.
У нас электричество тухлое.
Жульничная я, все равно как мальчишка.
Брызгучая вода.
Насмарканный платок.
Лопнутая бутылка.
– ty, мама, у меня лучшевсехная!
Это рыбижирная ложка?
Я не хочу эту сумку: она вся дыркатая.
Этот дом высокей нашей почты.
Почему у ящерицы людины пальцы?
Наше радио очень оручее.
Уж лучше я непокушанная пойду гулять.
Исчезлая собака.
Клевачий петух.
Раздавитая муха.
Креслые ноги.
Махучий хвост.
(Несколько иначе у Чехова: “насекомая коллекция”.)
Галочка четырех лет похваляется:
– mówią: надень чулкинадеваю носки! Говорят надень носки надеваю чулки. Я вообще наоборотливая.
Мальчик услышал, как некая купальщица сказала на пляже:
Я прямо с ума сошла. Купаюсь четвертый раз.
И спросил у матери часа через два:
Куда она ушла, сумасошлатая?
Четырехлетняя Майя:
Лес заблудительный, однойнельзяходительный.
Несмотря на всю свою причудливость, почти каждое из этих прилагательных, изобретенных малым ребенком, соответствует духу русской народной речи, и не было бы ничего удивительного, если бы в каком-нибудь из славянских языков оказались такие слова, jak “червячее яблоко” lub “заблудительный лес”.
СКРЕЩИВАНИЕ СЛОВ
Из созданных ребенком прилагательных мне особенно пришлось по душе словоблистенький”:
Моя чашка такая блистенькая (блестящая и чистенькая сразу).
Блистенькийсинтетическое слово. В нем слиты два разных слова, корни которых созвучны. Таково же услышанное мною недавно: бронемецкая машина.
Замечу кстати, что такое скрещение двух разных корней наблюдается не только в прилагательных. Например:
Я поломою (мою полы).
Где же твоя волосетка? (сетка для волос).
Я безумительно люблю кисанек! (безумно плюс изумительно).
К этой же категории относится слово переводинкипереводные картинки.
Недавно мне сообщили о маленьком Юре, которого взрослые назойливо спрашивали:
Чей ты сын?
Вначале он всякий раз отвечал:
Мамин и папин!
Но потом это ему надоело, и он создал более краткую формулу:
Мапин!
– wyglądać, какая жукашечка ползет! (жук плюс букашечка).
Давай сделаем из снега кучело! (куча плюс чучело).
Примеряет бескозырку:
Шапка с морякорем (моряк плюс якорь).
Кира, лет двенадцати, крикнула:
Мама, дай мне, proszę, луксусу!
Я не понял, чего она хочет.
Луксусэто лук с уксусом, – пояснила мне Кирина мать. – Кира, когда была маленькая, так быстро произносилалук с уксусом”, что у нее получалсялуксус”. Слово это осталось в нашей семье навсегда.
Владимир Глоцер в детстве кого-то обозвал подхализой (подхалим плюс подлиза).
Трехлетняя Таня Дубинюк:
У моего папы тоже такой пиджакет (пиджак плюс жакет).
И вот гибрид паука с тараканом:
Мама, я боюсь, на полу паукан!
Луксус, мапин, пиджакет, паукан, подхализа, волосетка, безумительно, блистенькийподобные составные слова создаются не только детьми. И.Е.Репин в своей книгеДалекое близкоевыразился, na przykład, о газетных писаках, что онишавкали из подворотни”. Это была обмолвка. На самом деле он хотел написатьтявкали, как шавки”, – но словошавкалитак выразительно, что отказаться от него было жалко, и я как редактор книги свято сохраняю его в репинском тексте.
Когда два схожих слова вклиниваются одно в другое так, что в результате получается новое, состоящее из двух приблизительно равных частей, это слово называется гибридным. Примером такого гибрида может служить слово драмедия (драма + комедия); слово это придумал один из друзей Чарли Чаплина, стремившийся охарактеризовать те своеобразные киноспектакли, которые созданы гениальным актером.
Его комедии балансируют на грани трагедии. Для этого подходящее названиедрамедия”*.
______________
* Чарльз Чаплин-младший, Мой отец Чарли Чаплин, “Иностранная литература”, 1961, № 7, pp. 150.
Таким же гибридом является другое английское слово смог, сложенное из двух слов: смокто есть дым, и фогтуман.
Смог, – говорит Сергей Образцов, – непроницаемый, рыжий, отравленный углеродом холодный пар”*.
______________
* С.Образцов, o tom, что я увидел, узнал и понял во время двух поездок в Лондон, M. 1937, pp. 174-175.
Слово это возникло давно: оно встречается в английской газетеDaily News” już w 1905 rok. Знаменитый английский писатель Льюиз Керролл, авторАлисы в стране чудес”, очень любил сочинять такие составные слова и называл ихслова-чемоданы”*.
______________
* “Вопросы языкознания”, 1961, № 4, pp. 141-142.
По своей структуре этивзрослыеслова-чемоданыдрамедия, смог и шавкалиничем не отличаются от детских волосеток, пауканов и луксусов.
ТИПИЧНЫЕОШИБКИДЕТЕЙ
Среди детских местоимений особенным своеобразием отличаются притяжательные:
Это чьиная мама? Ихинная?
Это ктойтина шляпа?
Это ктошина девочка?
Тетя Нина, а Волга кавонина?
słowo “чьяприходит сравнительно поздно.
Местоимения указательные нередко чудятся детям даже там, где их нет. ja, na przykład, в раннем детстве был уверен, что этажеркадва слова: эта жерка.
И говорил: “на этой жерке”, “под этой жеркой” itd.. Теперь я убедился, что такую же ошибку совершают очень многие дети, чуть услышат словоэтажерка”.
Писатель Юрий Олеша сообщил мне, что пятилетний Игорь Россинский наряду сэтой жеркойввел формута жерка”. А другой пятилетний говорил: “та буретка” i “эта буретка”.
Труднее всего малым детям даются капризные неправильные формы глаголов:
Мой папа воевает.
Не воеваетвойнует.
lub:
Лампа уже зажгита.
Зачем ты говоришьзажгита”? Надо говорить: “зажгина”!
Ну вот, “зажгина”! Зажгёна!
Иногда этот лингвистический спор принимает форму монолога. Мальчик, спавший в одной комнате со мною, тихо говорил сам себе, уверенный, что я его не слышу:
Мы сплям?
– ale…
Мы сплим?
Не
Мы сплюм?
Не
Так и не дошел до формы: спим.
Вообще неправильными глаголами дети распоряжаются так, словно это глаголы правильные, и с математической точностью от одной формы производят по аналогии все прочие:
Рыбка оживела.
Бабушка меня скипидаром потрила.
Ты не дадошь, а я взяму.
Я вам зададу, подождите.
Нарисовай мне барбоса.
Спей мне песню о глупом мышонке.
Котя Ляльку колотил, Ляля громко визгала.
Когда дети входят в комнату, их наслаждают конфетами.
Ты чувствуешь, как теплый глаз к твоему уху прижмался?
Верка плювается.
Укладила куклу спать.
Я как только лягну, так и вижу сон.
Любопытно, что большинство изъявительных форм произведено здесь механически от повелительных: лягну от ляг, зажмила от зажми, потрила от потри, принесила от принеси.
Юрик меня поцелул.
А повелительные столь же прямолинейно производятся от неопределенного: спей, нарисовай, причесай.
Я искаю револьвер. – Она драется.
jednak, дети по инерции могут создать из любой глагольной формы любую глагольную форму.
Наташа, идем в столовую.
Не хочу идёмить в столовую.
И вот еще более яркий пример: повелительное наклонение глагола, произведенное от восклицания, не имеющего к глаголам никакого касательства:
Боже мой! Боже мой! – ужасается бабушка, увидев, как измазался в глине ее четырехлетний Володя.
Володе не нравятся ее причитания.
– proszę, не божемойкай! – говорит он сердито.
С.Изумрудова сообщила мне такой замечательный разговор двух четырехлетних девиц:
А я твоего петушка спря-та-ю (очень протяжно).
А я отыскаю.
А ты не отыскаешь.
– dobrze, тогда я сядаю и заплакаю.
Ты же пил чай.
Да не пил я. Я только пивнул капельку.
Стрелка на часах ходнула разок.
– to, как больнуло живот!
Я только немножко откуснул от пирожка.
Пойдем в этот лес заблуждатьсяДа что ты от меня все ухаживаешь?
Деревенской девочке сказали, что мы собираемся в лес; zapytała:
Всколькером?
Это слово так очаровало меня, że, признаться, в первую минуту я даже подумал: ввести бы его в нашувзрослуюречь. Нам его давно не хватает. Изволь говорить: “В каком числе человек вы собираетесь в лес?”, когда можно коротко и прямо сказать: “Всколькером?”
Здесь ребенок (тоже вполне самостоятельно) подошел к самым истокам народной речи, ибо в народе на Севере бытует формасколькеро”, которая по аналогии спятеро”, “шестероотносится исключительно к одушевленным предметам*.
______________
* Ел.Тагер, Зимний берег, M. 1957, pp. 46, “Сколькеро [горностаев] увернулись”.
Вообще для ребенка пластичны даже такие слова, форма которых, по убеждению взрослых, не подлежит изменениям. Интересны формы сравнительной степени, образованные от таких слов, как едва, нельзя, звезда, утро, никогда не знавших этой формы.
Воспитательница детского сада сказала, na przykład, об одном из питомцев:
Бедный мальчик, он едва идет!
Подумаешь! – ревниво отозвался другой. – ja, może być, иду еще едвее!
Девочкам дали по белой кувшинке:
Оля. wyglądać, у меня как звездочка!
Катя. А у меня еще звездее!
– wstać, уже утро!
Я буду ждать, когда станет утрее.
За это нельзя браться, а за это еще нельзей, że?
Благодаря многократным и единообразным воздействиям речи, которую ребенок с утра до вечера слышит от всех окружающих, в уме у него создаются соответствующие грамматические обобщения; сам того не замечая, он умело и тонко применяет их к каждому данному случаю.
Возьмем хотя бы только что приведенное словопивнул”. oczywiście, ребенок не выдумал этого слова: суффикс ну, означающий мгновенность, однократность, законченность действия, подсказан ребенку взрослыми, от которых он, несомненно, слыхалчихнул”, “хлебнул”, “глотнул”, “повернул”, “заглянули т.д. Да и самое словопивнулсуществует в наших диалектах. Но ребенок его никогда не слыхал, и то обстоятельство, что он в совершенстве постиг сложную экспрессию суффикса ну и так удачно применил свое обобщение к одному из тех слов, которым в обычнойвзрослойречи этот суффикс не свойствен, говорит о самостоятельной конструктивной работе ребенка.
У меня развязнулся шнурок.
У мамы коса расплетнулась!
Особенно выразительно звучит у детей суффикс ну в тех глаголах, в которые он не допускается взрослыми. Это видно из такого, na przykład, диалога:
Кира. Мама, Лена кривляется!
Лена. nieprawda!
Кира. А кто сейчас кривнулся?

Najczęściej czytane wiersze Chukovsky:


wszystko poezja (zawartość alfabetycznie)

Zostaw odpowiedź