Two to five

Шестое правило было подробно изложено на предыдущих страницах. Оно заключается в том, что рифмы в стихах для детей должны быть поставлены на самом близком расстоянии одна от другой.
Читатели этой книжки могли убедиться, что почти во всех стихотворениях, сочиненных малыми детьми, рифмы находятся в ближайшем соседстве. Ребенку гораздо труднее воспринимать те стихи, рифмы которых не смежны.
Седьмое правило заключается в том, что те слова, which serve rhymes in children's poems, должны быть главными носителями смысла всей фразы. На них должна лежать наибольшая тяжесть семантики.
Так как благодаря рифме эти слова привлекают к себе особенное внимание ребенка, мы должны дать им наибольшую смысловую нагрузку. Это правило я считаю одним из важнейших и пытаюсь не нарушать ни при каких обстоятельствах. И часто делаю опыты со своими и чужими стихами: прикрываю ладонью левую половину страницы и пытаюсь по одной только правой, то есть по той, где сосредоточены рифмы, догадаться о содержании стихов. Если мне это не удается, стихи подлежат исправлению, так как в таком виде они до детей не дойдут.
Восьмое правило заключается в том, что каждая строка детских стихов должна жить своей собственной жизнью и составлять отдельный организм.
In other words, каждый стих должен быть законченным синтаксическим целым, потому что у ребенка мысль пульсирует заодно со стихом: каждый стих в экикикахсамостоятельная фраза и число строк равняется числу предложений. (Этой своей особенностью стихи для детей очень близки к народным стихам.).
Две строкидва предложения:
Твоя мама из дворян,
But the father of the Apes.
Шесть строкшесть предложений:
Мама умная была
И меня не посекла!
The moon, люли, люли, люли!
Ты меня всегда люби!
Я теперь тебя люблю.
Не кап-риз-ни-ча-ю!
У детей постарше каждое предложение может замыкаться не в одну, а в две строки, но за эти границы уже никогда не выходит. Вот стихи девятилетней Ирины:
1) Мы с Чукошею вдвоем
За калошами идем.
2) Купим, купим мы калоши
Для себя и для Чукоши.
Поэтому длинные стихи для детей чаще всего состоят из двустиший. In fact, пушкинскийСалтани ершовскийКонек-горбунокпо своей структуре являют собой целую цепь экикик, большинство которых не превышает двух строк. И Пушкин и Ершов свои сказки писали главным образомдвояшками”. Вот типичный отрывок из Пушкина:
1) В синем небе звезды блещут,
В синем море волны хлещут; (Pause.)
2) Туча по небу идет,
Бочка по морю плывет. (Pause.)
3) Словно горькая вдовица,
Плачет, бьется в ней царица; (Pause.)
4) И растет ребенок там
Не по дням, а по часам. (Pause.)
5) День прошел, царица вопит
А дитя волну торопит: (Pause.)
6) “You, волна моя, wave,
Ты гульлива и вольна; (Pause.)
7) Плещешь ты, куда захочешь,
Ты морские камни точишь, (Pause.)
8) Топишь берег ты земли,
Подымаешь корабли – (Pause.)
9) Не губи ты нашу душу:
Выплесни ты нас на сушу!” (Pause.)
После каждойдвояшки” – pause. Восемнадцать строкдевять пауз и девятьдвояшек”, причем в большинстве случаев каждаядвояшкаесть самостоятельная фраза.
Стихи эти написаны не для детей. Pushkin, создавая свои сказки, ориентировался на фольклорную дикцию взрослых. Но благодаря близости народного поэтического мышления к детскому пушкинская сказка с давнего времени прочно вошла в обиход малышей, и ее структура является для нас образцом.
Никаких внутренних пауз детские стихи не допускают, иначе будет нарушен напев. Во всех известных мне стихотворениях, сочиненных малыми детьми, я нашел только один переносда и то очень слабый, один-единственный случай вытеснения фразы за пределы двустишия:
Воробейко поскакал,
На ходу он уплетал
Крошки хлеба, что ему
Я в окошечко даю.
Эти строки сочинил Ваня Ф., four and a half years.
Они в моих глазах есть одно из редкостных нарушений общего незыблемого правила, которое заключается в том, что каждый стих, сочиненный ребенком, целостен, замкнут сам в себе, неделим.
V. ОТКАЗ ОТ ЭПИТЕТОВ. РИТМИКА
Выше было сказано, что детское зрение чаще всего воспринимает не качество, а действие предметов. Отсюда девятая заповедь для детских писателей: не загромождать своих стихов прилагательными.
Poetry, которые богаты эпитетами, – стихи не для малых, а для старших детей.
В стихах, сочиненных детьми младшего возраста, почти никогда не бывает эпитетов. And this is understandable, потому что эпитет есть результат более или менее длительного ознакомления с вещью. Это плод опыта, созерцания, research, совершенно недоступного маленьким детям.
Сочинители детских стихов часто забывают об этом и перегружают их огромным числом прилагательных. Талантливая Мария Пожарова дошла до того, что в своихСолнечных зайчикахчуть не каждую страницу наполнила такими словами, как зыбколистный, белоструйный, тонкозвучный, звонкостеклянный, беломохнатый, багрянозолотой, and, of course, все это для детей мертвечина и скука.
Потому что маленького ребенка по-настоящему волнует в литературе лишь действие, лишь быстрое чередование событий. А если так, то побольше глаголов и возможно меньше прилагательных! I believe, что во всяком стишке для детей процентное отношение глаголов к именам прилагательным есть один из лучших и вполне объективных критериев приспособленности данного стишка к психике малых детей.
Поучителен в этом отношении Пушкин: в своейСказке о царе Салтанеон на 740 глаголов дал только 235 прилагательных, между тем как в его поэме “Poltava” (в первой песне) число глаголов даже меньше числа прилагательных: on 279 глаголов – 281 adjective.
Тяготение ребенка к глаголу отмечено в науке давно. Канадский профессор Фредерик Трэси в своейПсихологии детства” (1893) подсчитал, что в словаре у малышей (from 19 to 28 months) глаголы составляют 20 процентов всех слов, в то время как у взрослого их только 11, то есть почти вдвое меньше.
Вот таблица, приводимая Трэси:
У ребенка У взрослого
Имен прилагательных 9% 22%
Имен существительных 60% 60%
Глаголов 20% 11%
Таблица едва ли правильная, так как многие существительные в речи ребенка являются по своей сути односложными предложениями, где на первом местеглагол. Когда маленький ребенок кричит, eg, “melons, melons”, это может значить: “дай мне позвонить колокольчиком!”, or “колокольчик звонит!”, or “мне очень нравится звон колокольчика”, or “подними меня вверх к колокольчику!” – и мало ли что еще. В каждом таком “melons, melons” подразумевается непроизнесенный глагол.
Предмет как таковой, вне своих динамических функций, гораздо реже фигурирует в речи ребенка, чем это было принято думать, когда Трэси составлял таблицу.
Поэтому Трэси был бы более прав, если бы составил для детского словаря примерно такую таблицу:
Существительных 20%
Существительных,
имеющих характер глагола
(или сопряженных с глаголом) 53%
Глаголов 20%
Прилагательных 7%
Такая таблица была бы ближе к истине, потому что в речи двухлетнего ребенка скрытых и явных глаголов приблизительно 50-60%, а чистых прилагательных в девять раз меньше. Ошибка Трэси заключается в том, что он отнесся к грамматическим категориям слишком формально. Но общие выводы его вполне справедливы: идеи, которые играют в уме ребенка наиболее значительную роль и которые ребенок чаще всего выражает словами, суть идеи действий, а не состояний, – движений, а не качеств и свойств.
По утверждению немецких исследователей Клары и Вильгельма Штерн (1907), в речи ребенка сперва преобладают существительные, потом глаголы и лишь потом прилагательные. Штерны приводят такие наблюдения над одной маленькой девочкой: когда ей был год и три месяца, 100 процентов ее словаря составляли имена существительные; через пять месяцев они составляли всего 78 percent, а глаголов было 22 percent; еще через три месяца существительных оказалось всего 63 percent, глаголов 23 и остальных частей речи (в том числе и прилагательных) 14 percent.
Эта схема грешит таким же формальным подходом к грамматике, как и схема профессора Трэси, но общая тенденция языкового развития детей в ней отмечена верно: ребенок в первые годы своего бытия так глубоко равнодушен к свойствам и формам предметов, что прилагательные долго являются наиболее чуждой ему категорией речи.
Любовь к прилагательным свойственна (да и то в малой мере) только книжным, созерцательно настроенным детям, а ребенок, проявляющий активное отношение к жизни, строит почти всю свою речь на глаголах. therefore “Moydodıra” я сверху донизу наполнил глаголами, а прилагательным объявил беспощадный бойкот и каждой вещи, которая фигурирует в этих стихах, придал максимальное движение:
A blanket
escaped,
The sheet flew away,
And pillow,
Like a frog,
Has galloped away from me.
Ибо только такая, only “глагольнаяречь по-настоящему дойдет до ребенка.
Sure, все изложенное в этой главе относится лишь к самым маленьким детям. When kids get older, ни в чем так наглядно не сказывается созревание их психики, как именно в увеличении числа прилагательных, которыми обогащается их речь.
И.Адамиан пишет мне по этому поводу: “Вы говорите, что у детей больше тяготения к глаголу, чем к прилагательному. It seems to me, что ваш вывод правилен лишь отчасти, for, насколько я заметил, в лексиконе девочек преобладают прилагательные, а в лексиконе мальчиковглаголы. Generally, по моим случайным и отрывочным наблюдениям, девочки больше обращают внимание на определенное свойство предметов (у куклы розовый бантик, зеленое то-то и т.п.), а мальчикина действие (паровоз свистит и т.п.). Интересно было бы произвести опыт: написать рассказ с одинаковым количеством прилагательных и глаголов и прочесть детям обоего пола, а затем заставить их повторить. maybe, что результат ряда таких опытов подтвердит правильность моих наблюдений”. It seems to me, что догадка тов. Адамиана верна лишь в отношении старших детей. Младшим жеи мальчикам и девочкамодинаково чуждо большинство прилагательных. meanwhile, as mentioned above, речь идет исключительно о литературе для младшего возраста. Форма произведений, предназначенных для более старших, должна быть иной.
Десятая заповедь заключается в том, что преобладающим ритмом ребячьих стихов должен быть непременно хорей. Об этом было сказано выше, на стр. 626-634.
WE. ИГРОВЫЕ СТИХИ
Одиннадцатая заповедь для детских писателей заключается в том, что их стихи должны быть игровыми, because, in fact, вся деятельность младших и средних дошкольников, за очень небольшими исключениями, выливается в форму игры.
“Child, – говорит М.Горький, – до десятилетнего возраста требует забав, и требование его биологически законно. Он хочет играть, он играет всем и познает окружающий его мир прежде всего и легче всего в игре, игрой. Он играет и словом и в слове. Именно на игре словом ребенок учится тонкостям родного языка, усваивает музыку его и то, что филологи называютдухом языка”*.
______________
* М.Горький, Sobral. op. в тридцати томах, t. 25, M. 1953, pp. 113.
Sure, есть отличные стихи для детей, не имеющие отношения к игре; все же нельзя забывать, что детские народные стишки, начиная от бабушкиныхЛадушеки кончаяКараваем”, чаще всего являются порождением игры*.
______________
* I think, что поэма “Fire” С.Маршака выросла из игры в пожарных, которую так любят малыши. В сказке “Telephone” I, from my side, пытаюсь дать маленьким детям материал для их любимой игры в телефон.
Вообще почти каждую свою тему поэт, пишущий для младших дошкольников, должен воспринимать как игру. the, кто не способен играть с малышами, пусть не берется за сочинение детских стихов.
Но дети не ограничиваются играми этого рода. They are, as we have seen, играют не только вещами, но и произносимыми звуками. Эти звуковые и словесные игры, obviously, чрезвычайно полезны, так как в фольклоре детей всего мира они занимают заметное место. Даже когда ребенок становится старше, у него часто возникает потребность потешиться и поиграть словами, так как он не сразу привыкнет к тому, что слова выполняют только деловую, коммуникативную функцию. Разные словесные игрушки все еще привлекают его, как привлекают куклы многих девочек, давно уже вышедших изкукольного” age.
Вспомним наши русские потешки, созданные уже в школьной среде:
Императрина Екатерица заключила перетурие с мирками”.
Челодой моловек! Не камняйтесь бросами, а то режиком заножу, будешь дрыжками ногать”.
Дошкольнику такие словесные игрушки еще больше нужны, так как пользование ими всегда знаменует, что ребенок уже вполне овладел правильными формами слов. Это видно уже из того, что отклонение от правильных форм он воспринимает как нечто забавное.
Взрослые, it seems, никогда не поймут, чем привлекательны для малых ребят такие, eg, незатейливые деформации слов, которые я позаимствовал в английском фольклоре:
Once there was a little mouse Mouse
And suddenly I saw Kotausi.
In Kotausi evil glazausi
And the evil-prezlye zubausi.
Kotausi ran to the Mouse
And waved hvostausi:
– Brother, Mouse, Mouse, Mouse,
Come to me, Pretty Mouse!
I will sing you a song, Mouse,
wonderful song, Mouse!
But the answer is clever Mouse:
– You can not fool me, Kotausy!
I see your evil glazausi
And the evil-prezlye zubausi!
Так ответила умная Мауси
And probably run by Kotausi!
Дети именно потому и смеются, что правильные формы этих слов уже успели утвердиться в их сознании.
Мою песенку очень бранили в печати заковеркание родного языка”. Критики предпочитали не знать, what “коверканиес незапамятных времен практикуется русским фольклором и узаконено народной педагогикой. Вспомним хотя бы известную сказкуЗвери в яме”, где несколько раз повторяются в различных вариантах такие стихи:
Медведь-медведухноимечко хорошее.
Лиса-олисаваимечко хорошее,
Волк-волчухноимечко хорошее,
Петух-петушихноимечко хорошее,
Кура-окуроваимя худое.
Why then, asks, всевозможные человеки в футлярах нещадно преследуют подобные словесные игры, столь необходимые детям в процессе их языкового развития?
С великим удовольствием я вспоминаю, как яростно встретили леваки-педагоги мои игровые стишки о лягухах, впервые увидавших черепаху:
And they cried out in fear:
Это Че!
Это Ре!
Это Паха!
Это Чечере… dad… папаха
Покойный академик Игорь Грабарь сообщил мне, что в детстве ему, как и всем его товарищам-сверстникам, очень нравилась такая вариация басниМартышка и очки”:
ОЧКИШКА И МАРТЫ
Старишка в мартости глаза слабами стала,
А у слухей она людала
Весело и озорно, совсем по-детски увлекался такой словесной игрой молодой поэт Даниил Хармс. Нужно было видеть, каким восторгом встречали они своего любимого автора, когда он читал им с эстрады:
А вы знаете, что у,
А вы знаете, что па,
А вы знаете, что пы,
Что у папы моего
Было сорок сыновей?
And then:
А вы знаете, что на,
А вы знаете, что не,
А вы знаете, что бе,
Что на небе
Вместо солнца
Скоро будет колесо?
etc.
Совсем по-другому, но так же аппетитно и весело играет он словом “four” в своей последней книжкеМиллион”:
Time, two, три, four,
И четыре на четыре,
И четырежды четыре,
И потом еще четыре.
Одним из лучших памятников его словесной игры останетсяИван Иваныч Самовар”, где всему повествованию придана такая смехотворно однообразная (и очень детская) форма:
Самовар Иван Иваныч,
На столе Иван Иваныч,
Золотой Иван Иваныч
Кипяточку не дает,
Опоздавшим не дает,
Лежебокам не дает.
Такие же игровые стихи создал в свое время поэт Александр Введенский. Особенно было популярно в детской среде его шуточное стихотворение “Who?”:
Дядя Боря говорит,
What
Оттого он так сердит,
What
Кто-то на пол уронил
Банку, полную чернил,
И оставил на столе
Деревянный пистолет,
Жестяную дудочку
И складную удочку.
Can, это серый кот
Виноват?
Или это черный пес
Виноват?
etc.
С таким же озорством Наталья Кончаловская изобрела такие небывалые овощи:
Показал садовод
Нам такой огород,
Где на грядках, засеянных густо,
Огурбузы росли,
Помидыни росли,
Редисвекла, чеслук и репуста,
Сельдерошек поспел
И моркофель дозрел,
Стал уже осыпаться спаржовник,
А таких баклачков
Да мохнатых стручков
Испугался бы каждый садовник.
I do not speak, что детские писатели все, as one, должны сплошь заниматься такими словесными играми, забыв о других воспитательных и литературных задачах (это было бы ужасно и привело бы к деградации детской поэзии), я только хочу, чтобы наконец была признана педагогическая целесообразность и ценность литературного жанра, который недаром так богато представлен в устной народной поэзии (cm. главу “Lepыe nelepitsы”).
Мастером этого жанра был С.Я.Маршак. Его знаменитое четверостишие о вагоновожатом словно затем и написано, чтобы разъярять скудоумных филистеров и восхищать детвору:
Глубокоуважаемый
Вагоноуважатый!
Вагоноуважаемый
Глубокоуважатый.
VII. ПОСЛЕДНИЕ ЗАПОВЕДИ
so, we see, что стихи для детей нужно писать каким-то особенным способоминаче, чем пишутся другие стихи. И мерить их нужно особенной меркой. Не всякий даже даровитый поэт умеет писать для детей.
Such, eg, giants, как Тютчев, Баратынский и Фет, несомненно потерпели бы в этой области крах, так как приемы их творчества враждебны по самому своему существу тем приемам, которые обязательны для детских поэтов.
But it does not follow, что детский поэт, угождая потребностям малых детей, имеет право пренебречь теми требованиями, которые предъявляют к поэзии взрослые.
Not, чисто литературные достоинства детских стихов должны измеряться тем же самым критерием, каким измеряются литературные достоинства всех прочих стихов.
По мастерству, по виртуозности, по техническому совершенству стихи для советских детей должны стоять на той же высоте, на какой стоят стихи для взрослых.
Не может быть такого положения, при котором плохие стихи оказались бы хороши для детей.
In fact, совершается злое и вредное дело: вместо того чтобы подготовлять детей к восприятию гениальных поэтов, их систематически отравляют безграмотной и бездарной кустарщиной, убивающей в них то горячее чувство стиха, которое сказалось в экикиках.
so, двенадцатая заповедь для детских поэтов: не забывать, что поэзия для маленьких должна быть и для взрослых поэзией!*
______________
* Теперь она звучит тривиально, but, когда писались эти строки, в них увидели формалистическую ересь, ибо всякий разговор о поэтической форме считался тогда формализмом.

Rate:
( 3 assessment, average 3.33 from 5 )
Share with your friends:
Korney Chukovsky
Add a comment

  1. Darina

    I liked the production

    Reply