Dwa do pięciu

дана картина, где вместо Шалтая-Болтая (то есть яйца) сидит на заборе обыкновенный мальчишка и держит в руках гнездо!
К тому перевертышу, który mówi, что в жаркий июльский день детвора каталась на коньках, приложен рисунок, изображающий зиму: дети в шубках катаются по льду в зимний морозный день.
К титанической песне о том, что случилось бы, если бы все моря слились в одно море, а все топоры стали бы одним топором, в той же книге дан сусальный рисунок, где две кудрявые девочки жеманно плещутся у приторно сладкого моря*.
______________
* Mother Goose’s Nursery Rhymes. London and New York. (Ernest Lister, E.P.Dutton and C°.)
Нынешнему английскому обывателю совестно, что он получил от отцов такие чудесные песни: он принимает все меры, чтобы испакостить их. И это ему удается.
Наши обыватели ведут в настоящее время такую же постыдную борьбу с высочайшими образцами детской народной словесности. Но это им – wiem – по удается.
У нас к фольклору для детей, как ко всему, в чем проявляется гений народа, относятся благоговейно и бережно. Если бы какой-нибудь составитель детских фольклористических сборников дерзнул исковеркать их текст отсебятинами, это было бы сочтено святотатством. Всевозможные потешки, загадки, дразнилки, считалки, “баюльные песнис младенческих лет окружают советских ребят, так как устная традиция поддерживается в детской среде печатными сборниками этих шедевров народного творчества, публикуемых из года в год и Детгизом, и областными издательствами. Я уж не говорю о сказках, созданных всеми народами нашей страны, – и прежде всего о русских народных сказках. Они печатаются в таких (ежегодно растущих!) количествах, что без них невозможно представить себе ни одного детского сада, ни одной подлинно культурной семьи, где есть дети.
Все это, oczywiście, превосходно. Здесь большая победа передовой педагогической мысли над леваками-педологами, которые с тупым усердием изгоняли наш мудрый и поэтичный фольклор из системы воспитания советских детей.
Победа большая – ale, niestety, не полная. Словно победители еще не окончательно верят, что они победители. Они явно робеют в завоеванной области, действуют с оглядкой, с опаской. Похоже, что они и сами боятся, как бы волшебные сказки или стихи-перевертыши не нанесли ущерба тому материалистическому воззрению на мир, к которому в конечном итоге должна привести подрастающих граждан вся система воспитания в нашей стране. Они как будто еще не вполне убедились, что именно при помощи фантастических сказок, при помощи небывальщин и перевертышей всякого рода и утверждаются дети в реалистическом отношении к действительности.
Умственная робость этих людей проявляется в том, na przykład, что они всю массу фольклорных (и нефольклорных) стихов-небывальщин, стихов-перевертышей зачислили в разряд развлекательных.
Так и пишут: веселые, смешные стишки.
И говорят снисходительно: “dobrze, детям не грешно и посмеяться, почитаем им, niech tak będzie, ради смеха, какую-нибудь из этих забавных нелепиц”.
Между тем давно уже пора перенести этинелепицыв разряд педагогически ценных познавательных произведений поэзии, способствующих закреплению в детских умах правильного понимания действительности.
Скажут, что это парадокс, противоречащий здравому смыслу. Но можно ли какие бы то ни было научные истины отождествлять с теми иллюзорными видимостями, которые подсказаны нам так называемым жизненным опытом.
Это кажется парадоксальным, – пишет Маркс по поводу одного из открытых им законов экономической жизни, – и противоречащим повседневному опыту. Но парадоксально и то, что земля движется вокруг солнца и что вода состоит из двух легко воспламеняющихся газов. Научные истины всегда парадоксальны, если судить на основании повседневного опыта, который улавливает лишь обманчивую видимость вещей”*.
______________
* К.Маркс и Ф.Энгельс, Сочинения, T. 10, pp. 131.
Таким же парадоксом, niewątpliwie, покажется так называемому здравому смыслу моя старинная догадка о том, что бесчисленные произведения фольклорной и книжной поэзии, в которых нарочито по определенной системе искажаются факты реальной действительности, служат великим задачам реалистического воспитания детей.
oczywiście, чтение детям перевертышей, небывальщин и сказок является лишь одним из путей к достижению этих задач; его нельзя изолировать от многих других, но пользоваться им нужно уверенно, энергично и смело, помня, что здесь для детей не забава, lub, raczej, не только забава, но и полезнейший умственный труд.
Я затронул малый уголок этого огромного вопроса: каковы должны быть книги для детей? – и мы увидели, что обывательские мнения, высказываемые по этому поводу, не только ошибочны, но и чрезвычайно опасны. А между тем у нас все еще нет научно обоснованной критики детских книг. Кто в наших газетах, журналах и даже в специальных диссертациях чаще всего пишет, na przykład, о стихах для детей?
либо те, кто не понимают стихов,
либо те, кто не понимают детей,
либо те, кто не понимают ни стихов, ни детей.
Nie trzeba dodawać, że, едва я написал эту главу, я с особым интересом стал искать в зарубежной печати какие-нибудь статьи или книги, где была бы хоть отчасти затронута любопытная тема, которая трактуется здесь.
Лучшее из всего, что было найдено мною, – новая книга двух английских ученых, Айон и Питера Опи (Opie), вышедшая в Оксфорде в 1959 (и снова в 1960) rok. Книга называетсяФольклор и язык школьников” – монументальная книга, целая энциклопедия детских считалок, загадок, дразнилок, потешек, примет, бытующих среди нынешних английских детей. Стихи-перевертыши занимают в этой книге почетное место.
Читая их, невольно удивляешься: до чего они похожи на наши русские стихи-перевертыши!
В них фигурируют те же слепцы, которые как ни в чем не бывало пришли поглядеть на какое-то зрелище; те же немые, кричащие кому-то “Na zdrowie”. Есть и глубокий подвал, куда необходимо спуститься, чтобы выглянуть в окно чердака. Есть и мешок, доверху наполненный сырами и все же пустой. Есть и полевые цветы, которые поют и чирикают. Есть и полночь среди ясного дня.
Иные из этихнелепицсуществуют, przynajmniej, полтысячи лет, другие возникли недавно: в них идет речь об автомобилях, автобусах, телефонах, кино, но принцип их построения всегда одинаков, и все они принадлежат к тому же типу, что и любой из наших русских перевертышей:
Глядьиз-под собаки
Лают ворота.
i, oczywiście, когда я читал эту книгу, мне страстно хотелось узнать, чем же объясняют почтенные авторы многовековую тягу английских, русских, чешских, сербских, французских, немецких детей к этой словесной игре в перевертыши. niestety, в перевертышах ими почему-то усмотренаподлинная природа английского остроумия” (“of native English wit”), ибо, как утверждают они, “вполне естественно, что в стране, которая взлелеяла Эдварда Лира и Льюиза Керролла и которая видит в них национальных героев, ни один ребенок не может не хранить в своей памяти некоторого запаса стихотворных нелепиц”*.
______________
* The Lore and Language of Schoolchildren, by Iona and Peter Opie. Oxford at the Clarendon Press, 1960.
Никто не спорит: Льюиз Керролл и Эдвард Лиристинные гении британского юмора, но силлогизм оксфордских ученых был бы правилен только тогда, если бы в обиходе детворы других стран не существовало таких же стихов-перевертышей. Даже из настоящей главы моей книги читателям нетрудно убедиться, что русский народ, обладающий своим собственным юмором, нисколько не похожим на английский, создал для своей детворы точно такие же стихи-перевертыши, как и те, что создал британский народ. Так что и Керролл и Лир здесь совсем ни при чем. И никакого касательства к этому жанру стихов не имеет общепризнанный юмор британцев.
Оксфордским ученым лишь потому было легко утвердиться в своем заблуждении, że, исследуя английский фольклор, они в данном случае предпочли игнорировать другие фольклоры.
nie, тем-то и замечательны стихи-перевертыши, że, независимо от каких бы то ни было качеств того или иного народа, дети всех стран на известном этапе своего духовного роста одинаково услаждаются ими, – причем не только заимствуют их из книжных и фольклорных источников, но и сами сочиняют их в несметном количестве, – подобно Жене Гвоздеву, Коле Шилову, Муре Чуковской, Сереже Фисулати и другим советским гражданамот двух до пяти”, которых я цитирую в настоящей главе.
В этом всемирном тяготении детей определенного возраста клепым нелепицам” – один из наиболее ярких примеров той автопедагогики, автодидактики, при помощи которой малолетние дети саминезависимо от своей принадлежности к тому или иному народуформируют свое реалистическое постижение внешнего мира.
Английские ученые легко убедятся в этом, если параллельно с английским фольклором подвергнут исследованию перевертыши, считалки, потешки других в том числе и русскихдетей.
mam nadzieję, że, что это случится, ибо в других своих трудах, особенно вОксфордском словаре детских народных стишковони обнаружили большие познания в области славянского устного творчества*.
______________
* The Oxford Dictionary of Nursery Rhymes edited by Iona and Peter Opie, Oxford at the Clarendon Press, 1958, pp. 227, 263.
Rozdział piąty
КАК ДЕТИ СЛАГАЮТ СТИХИ
ja. ВЛЕЧЕНИЕ К РИФМЕ
Среди многочисленных методов, при помощи которых ребенком усваивается общенародная речь, смысловая систематизация слов занимает не последнее место.
По представлению ребенка, многие слова живут парами; у каждого из этих слов есть двойник, чаще всего являющийся его антитезой. Узнав одно какое-нибудь слово, дети уже на третьем году жизни начинают отыскивать то, которое связано с ним по контрасту. При этом, oczywiście, возможны такие ошибки:
Вчера была сырая погода.
А разве сегодня вареная?
Lub:
Эта вода стоячая.
А где же лежачая?
Lub:
– to – подмышки, а где же подкошки?
В подобных случаях дети хватаются не за ту антитезу, какая была им нужна, но сама по себе классификация слов по контрасту чрезвычайно плодотворна для более полного овладения речью.
Такие словесные пары, насколько я мог заметить, являются для ребенка не только двойниками по смыслу, но и в большинстве случаевпо звуку.
Четырехлетняя дочь домработницы Паша, когда ей приходилось говорить про желток и белок, произносила либо желток и белток, либо белок и желок.
Сахар у нее был кусковой и песковой.
И если я начинал рассказывать ей сказку с печальным концом, она предупреждала меня:
Расскажи начало, а кончала не надо.
Словоконецпревратилось у нее вкончало”, чтобы рифмоваться со словомначало”. oczywiście, в ее представлении понятия, параллельные по смыслу, должны быть параллельны и по звуку.
ilekroć, подавая мне письма, принесенные на кухню почтальоном, она говорила:
Две открытки, и одна закрытка.
Три открытки, ни одной закрытки.
Во всех этих рифмах нет ничего преднамеренного. Просто они облегчают речь ребенка: “начало и кончалоему легче сказать, niż “начало и конец”; “ложики и ножики” – гораздо легче, niż “ложки и ножики”.
Ты глухой, а я слухой.
То тяжелее, а это легчее.
Какая в небе глубочина, а у деревьев высочина.
Воблаэто такая рыбла?
Ты что мне принеслаигрушечное или кушечное? – спросила больная четырехлетняя девочка, когда мать явилась к ней в больницу с подарками.
Ты будешь покупатель, а я продаватель.
Не продаватель, а продавец.
Ну хорошо: я буду продавец, а ты покупец.
Леночка Лозовская, играя с матерью в мяч, предложила:
Ты бросай с высоты, а я с низоты.
Женщине, которая вымыла голову и уничтожила следы завивки, один киевский мальчик сказал:
Вы вчера были курчавая, а сегодня торчавая.
Говорят четырехлетнему мальчику:
Какой же ты лохматый и вихрастый.
Он сейчас же оснастил эту фразу двумя очень звонкими рифмами:
Я лохматый и вихратый,
Я вихрастый и лохмастый!
Светик, нельзя кушать лёжа.
– Dobrze, я буду кушать сёжа.
Едва научившись читать, моя пятилетняя Мура увидела заглавие книги И.Е.РепинаДалекое близкоеи прочла: “Далёкое близёкое”.
Далёкое близёкоепонравилось ей, и она была огорчена, когда взрослые указали, что она ошибается, и отняли у нее таким образом рифму.
На фестиваль съедется молодёжьНо я не поеду
– więc, ty – стародёжь?
Эта особенность детской речи была в свое время подмечена Чеховым. В его повестиТри годадевочка, подчиняясь все той же своеобразной инерции, говорит про Авеля и Каина:
Авель и Кавель*.
______________
* А.П.Чехов, Сочинения, T. 8, M. 1947, pp. 431.
więc:
ножикиложики,
желтокбелток,
кусковойпесковой,
началокончало,
открытказакрытка,
глухойслухой,
далёкоеблизёкое,
игрушечноекушечное,
курчаваяторчавая,
молодёжьстародёжь
всюду сказывается стремление ребенка рифмовать слова, принадлежащие к одной категории понятий, и таким образом систематизировать их либо по контрасту, либо по сходству. Лидочка, четырех с половиною лет, сама себе рассказывает сказку:
Няня его нянчила, мама его мамчила.
И вот что сказала Ляля, когда какая-то девочка в купальне похитила мамины туфли:
Она их примерякала и присебякала.
Иногда эти параллельные по смыслу слова сами собой образуют некоторое подобие стихаособенно если их не два, а четыре. Именно такую параллель создала шестилетняя Варя Роговина, впервые установив для себя, каково коренное отличие одних представителей военного дела от других.
Генералысухопутные,
Адмиралымокропутные,
сказала она и, уловив в этой фразе нечаянный стих, стала повторять ее (с небольшим вариантом):
Генералысухопутные,
Адмиралыводопутные.
Н.А.Менчинская рассказывает в дневнике о своем сыне, trzy i pół roku, воспроизводя по памяти двустишие:
У меня для Петеньки
Леденцы в пакетике,
мальчик произнес это двустишие так:
У меня для Петеньки
Леденцы в пакетеньке.
То есть из приблизительного рифмоида сделал точную рифму*.
______________
* Н.А.Менчинская, Дневник о развитии ребенка, M.-L. 1948, pp. 123.
Вася Катанян, пяти с половиною лет, произнося словостолик”, часто прибавлял молик-полик. Стульчик у него был стульчик-мульчик. Самого себя он называл Вася-Тарася, бабушкубабушка-колабушка и проч.
Сын Гвоздева – prawda, на седьмом году жизнисоздал такое чудесное сочетание рифмованных слов: дятел-долбятел*.
______________
* А.Н.Гвоздев, Вопросы изучения детской речи, M. 1961, pp. 327.
В какой-то мере это свойственно и взрослым, о чем свидетельствуют такие неразрывные сочетания слов, как чудо-юдо, Tom Thumb, тары-бары, шуры-муры, фигли-мигли и проч.
Дети тяготеют к этимдвустворчатымсловам гораздо сильнее, чем взрослые. Игорь, трех лет семи месяцев:
– Tata, а будут сегодня передавать по телевизору мульти-пульти?
Это звонкое мульти-пульти куда привлекательнее для детского слуха, чем вялая и тягучая мультипликация.
Вообще всякая рифма доставляет ребенку особую радость.
Когда она случайно подвернется ему в разговоре, он играет ею, твердит ее несколько раз, использует ее для импровизированной песни.
Куда ты положил мыло? – спрашивает у мальчика мать.
Он отвечает без всяких покушений на рифму:
А вон туда, где вода.
i, лишь сказав эти слова, замечает, что в них промелькнуло созвучие. И мгновенно начинает распевать:
Вон туда,
Где вода.
Вон туда,
Где вода.
Дети изумительно чутки к тем случайным и непреднамеренным рифмам, какие возникают порою в нашей прозаической речи.
Мать посылает пятилетнюю Веру на кухню:
Пойди скажи няне: няня, мама разрешила дать мне чаю с молоком.
Вера сразу уловила здесь ритм, свой излюбленный четырехстопный хорей, i, вбежав на кухню, закричала:
Няня, мама разрешила
Дать мне чаю с молоком,
А теперь зовут ребята
Дядю Степу маяком!
То есть к первому двустишию пристегнула две строки изДяди СтепыСергея Михалкова, причем это вышло без всякой натуги, неожиданно для нее самой.
У Сергея Михалкова есть прелестное стихотворениеВсадник”. В нем отчетливый ритм и звонкие рифмы. Но последняя строка по прихоти автора написана неожиданной прозой. Стихотворение кончается так:
Я в канаву не хочу,
Но приходится
Лечу.
Не схватился я за гриву,
А схватился за крапиву.
Отойдите от меня,
Я не сяду больше на эту лошадь.
dzieci, повышенно чуткие к поэтической форме, возмущаются таким разрушением ритма и отсутствием ожидаемой рифмы. Сплошь и рядом они не только отвергают прозаический текст, но тут же придумывают свою собственную стихотворную строку, которая подсказана им всей структурой предыдущих стихов. Мне пишут о пятилетней Ниночке, który, услышав концовкуВсадника”, с возмущением сказала:
– nieprawda. Ты неверно читаешь. Надо сказать:
Отойдите от меня,
Я не сяду на коня.
Почти все дети, которым в виде опыта я читал эти стихи Михалкова, реагировали на них точно так же. Nie trzeba dodawać, что именно на такую реакцию и рассчитывал Сергей Михалков.
II. СТИХОВЫЕ ПОДХВАТЫ
Влечение к рифмованным звукам присуще в той или иной степени всем детям от двух до пяти: все они с удовольствиемможно даже сказать, с упоениемпредаются длительным играм в созвучия. Трехлетняя Галя говорит, na przykład, своей матери:
– Milczący, powiedzieć: Галюнчик.
Мама говорит:
Галюнчик.
Галя рифмует:
Мамунчик.
Тогда мать говорит:
Галюха.
А Галя:
Мамуха.
matka:
Галушка.
А Галя:
Мамушка.
matka:
Галище:
Галя:
Мамище.
matka:
Галубуха.
Галя:
Мамумуха.
И так далее. Иногда эта рифмовая гимнастика длится десятьпятнадцать минут. Девочке она очень нравится, ponieważ, oczywiście, удовлетворяет насущной потребности ребячьего мозга. “Когда моя изобретательность кончается, – пишет мне Галина мать, – я перехожу на другое слово и говорю: telefon. Галя говорит: Барматон. – Телефонище. – Барматонище и т.д.”.
Аналогичная запись у Ф.Вигдоровой:
“mówię: Сашуля.
Саша отвечает: Мамуля.
ja. Сашок.
Sasha. Мамок.
ja. Сашенция.
Sasha. Маменция, Марктвонция”.

Oceń to:
( Brak ocen )
Podziel się z przyjaciółmi:
Korney Czukowski
Zostaw odpowiedź