تترجم إلى:

Колина мать записала у себя в дневнике: “Как я его ни поправляю, он твердит свое, причем закатывается от смеха.
В другой раз вместо доброго утра он пожелал отцу спокойной ночи и при этом опять-таки хохотал громче всех”*.
______________
* В.А.Рыбникова-Шилова, Мой дневник, Орел, 1923, ص. 74, 129, 133.
Художник Константин Казанский сообщает мне, что его четырехлетняя дочь целыми часами поет:
Дам кусок молока
И кувшин пирога,
и этим досаждает своей бабке, которая всякий раз поправляет ее.
В статье А.Н.Гвоздева о развитии детской речи приводится, على فكرة, один перевертыш, придуманный мальчиком Женей, двух с половиною лет.
Мать сидела и вязала чулок. У Жени спросили, кто это, وكان “явно нарочитоответил:
Папа.
Что делает?
Пишет.
Что?
Яблоко.
Женя ощутил эту путаницу как нечто комическое. И когда через две недели ему снова указали на мать и спросили, кто это, он засмеялся и снова ответил:
Папа!
А потом указал на отца:
– أم!
И опять засмеялся*.
______________
* А.Н.Гвоздев, Наблюдения над языком маленьких детей. “Русский язык в советской школе”, 1929, № 5, ص. 74-75. Там же сообщается, что Женя в шутку называл мамутетей, отцадядей, себяОлечкой.
А трехлетняя колхозница Галенька сочинила про корову такие стихи:
Лупка в сено забралась
И у Галеньки снеслась.
И поясняла со смехом:
Это я шутю такведь коровы не несутся. Несутся куры.
До какой степени милы младенцам веселые игры в такую нелепицу, я убедился в Летнем саду в Ленинграде. Не знакомый мне мальчик бегал возле моей скамьи и выкрикивал:
Бабочка ползучая,
Таракан летучая!
Бабочка ползучая,
Таракан летучая!
Когда я попытался внушить ему, что дело обстоит наоборот, ибо бабочки более способны к полетам, чем тараканы или, مثلا, пауки, он рассердился и чуть не заплакал, так как больше всего ценил в своей песне именно обратную координацию вещей. Отбежав от меня к своей матери, которая сидела на противоположной скамье, он показал мне язык и еще громче запел:
Бабочка ползучая,
Таракан летучая!
Жажда играть в перевертыши присуща чуть не каждому ребенку на определенном этапе его умственной жизни. Я получил от педагога-историка Е.А.Ивановой (Ст. Сещинская, Брянской области) подробный и очень интересный дневник о ее племяннике Вите. Там есть такая запись от 3 مايو 1946 عام, когда мальчику было два с половиной года.
Витя смотрит картинки. Начинает шалить. Со смеющимися глазами показывает на бегущего страуса и говорит:
А я думалзаяц!
Раз пять со смехом повторяет это. Затем показывает на зайца:
А я думалэто индюк!
Показывает на ласточку:
Воробышек!
Смеется и добавляет:
Петух!
له, كما يبدو, кажется забавным, что он знакомых животных называет другими именами”.
Вива Фисулати в письме пишет мне из Ужгорода (Закарпатская область) о своем племяннике Сереже (двух с половиною лет):
У него новое увлечение – perevertыshy. Он то и дело предлагает родным:
Будем кушать на диване, а спать на столе.
Наденем фуражку на ноги, а сандалии на голову.
Возьмем дверь и откроем ключ!”
Елена Дмитриевна Таль, живущая в Перове под Москвой, сообщает о внучке Леночке:
В один год одиннадцать месяцев Леночка стала шутить: про соль говорила, что она сладкая, про сахарсоленый. При этом лукаво глядела на нас и четко произносила: “Ха-ха”.
Так же раскатисто смеялась трехлетняя Ира, когда ей пришла в голову такая нелепица:
Красная Шапочка скушала волка.
Некоторые наблюдатели думают, что самая эта тяга к обратной координации вещей порождена в ребенке стремлением к юмору.
أعتقد, что это не так.
أعتقد, что остроумие здесь только побочный продукт, а первопричина этой тяги иная.
أخذ, مثلا, тот случай, о котором говорит Жорж Дюамель в своей книгеИгры и утехи”. هذا – книга о детях. В ней, على فكرة, وقال, как одна девочка, которая, по обычаю французских детей, называла свою бабушку Maman Ma, а дедушкуPapa Pil, однажды окрестила их так:
Maman Pil и Papan Ma, – то есть сама изобрела перевертыши не хуже тех, о которых мы сейчас говорили: мужчину наградила женским именем, а женщинумужским*.
______________
* Жорж Дюамель, Игры и утехи. Перевод с французского В.И.Сметанича, Л. 1925, ص. 46.
Весьма возможно, что вначале эта обратная координация имен и людей была просто результатом обмолвки, но обмолвка понравилась девочке и тотчас превратилась в игру, подобно тому как в русском фольклоре навсегда утвердились обмолвки: “лыко мужиком подпоясано”, “ехала деревня мимо мужика” الخ.
Во всем этом эпизоде французский писатель видит лишь проявление детского юмора. يقول, что тени величайших мастеров каламбура должны бы померкнуть перед лицом этой остроумнейшей тринадцатимесячной девочки и что ребенку вообще присуще самое изысканное чувство комизма. Мне же кажется, что это явление сложнее. Я думаю, что в основе подобных причуд не юмористическое, а познавательное отношение к миру. Ибо давно уже стало общепринятой истиной, что именно посредством игры ребенок овладевает огромным количеством знаний и навыков, нужных ему для ориентации в жизни.
Об этом написано множество книг, и с этим уже не принято спорить.
Чтобы быть способным к цивилизации, человек должен пройти через детство, ل, не будь у него детства, посвященного забавам и играм, он навсегда остался бы дикарем”.
В играх он как бы начерно знакомится с миром”.
Если развитие приспособлений для дальнейших жизненных задач составляет главную цель нашего детства, то выдающееся место в этой целесообразной связи явлений принадлежит игре, так как мы вполне можем сказать, что мы играем не потому, что нам дано детство, а детство нам дано для того, чтобы мы могли играть”.
Опыт ребенка почти всегда облекается в форму игры. Играть в детстве то же, что накоплять опыт, а этот накопленный опыт порождает в свою очередь новые знания, новые чувства, новые желания, новые поступки и новые способности”.
Игра может быть веселой забавой, но не в этом ее главная особенность.
В большинстве своих игр дети, أمام, бывают чрезвычайно серьезны. Привожу отрывок из своего дневника, относящегося к двадцатым годам: “Сейчас у меня под балконом бегает в высшей степени насупленный мальчик, который уже часа два является в своих собственных глазах паровозом. С унылой добросовестностью, словно исполняя какую-то необходимую, но трудную должность, он мчится по воображаемым рельсам и пыхтит, и шипит, и свистит, и даже выпускает пары. Никакого смеха в игре этой нет, а между тем она его любимейшая: все лето он предается ей с угрюмым азартом, совершая регулярные рейсы между рекою и домом. Во время этой игры у него и лицо паровозное, чуждое всему человеческому”.
Если же те умственные игры, о которых у нас идет речь, кажутся ребенку смешными, это происходит, أولا, от обратной координации предметов, которая сама по себе порождает в большинстве случаев эффекты комические; ثانيا, оттого, что эти игры всегда и неизменно ощущаются ребенком как игры. Играя во всякую другую игру, ребенок предается добровольному самообману, и чем сильнее этот самообман, тем увлекательнее игра. Здесь же наоборот: игра осуществляется постольку, поскольку этот самообман осознан, обнажен и выдвинут на первое место.
بالطبع, всякая иллюзия, необходимая для осуществления игры, ограничена. Когда ребенок на взморье печет из песка пироги, он никогда не забывается настолько, чтобы проглотить свое печенье. Он всегда хозяин своих иллюзий и отлично знает те границы, в которых эти иллюзии необходимо держать. Он величайший реалист в своих фантазиях. Но ребенку, играющему в паровоз, игра доставляет тем большее удовольствие, чем больше он верит в созданную его воображением иллюзию. А ребенку, играющему в перевертыши, вмир вверх ногами”, игра доставляет удовольствие лишь в том случае, если он ни на минуту не забудет подлинного взаимоотношения вещей, полярно противоположного тому, которое он утверждает в игре, وهذا هو – чем меньше он верит в созданную его воображением иллюзию.
Когда ребенок, намеренно перетасовывая качества немых и слепых, заставляет немого кричать, а слепого подглядывать, эта игра только потому и является для него игрой, что он доподлинно знает и помнит истинные качества немых и слепых. Здесь он не столько предается иллюзии, сколько разоблачает ее и таким образом служит торжеству реализма.
Осознание игры как игры, بالطبع, еще более способствует комическому действию, производимому ею, لكن, كرر, не о комизме хлопочет ребенок, когда занимается этой игрой: главная его цель, как и во всякой игре, упражнение новоприобретенных сил, своеобразная проверка новых знаний.
Ведь ребеноки в этом вся сутьзабавляется обратной координацией вещей лишь тогда, когда правильная координация стала для него вполне очевидной.
Когда представление о льде нерасторжимо связалось у ребенка с представлением о холоде, когда представление о землянике столь же прочно соединилось с представлением о лесе, когда понятиерыбанавсегда прикрепилось к понятиювода” – только тогда, но не раньше, ребенок начинает играть этими координатами понятий.
Чуть, مثلا, он усвоил себе полезнейшую, нужнейшую истину, что горячее жжется, он с величайшим удовольствием воспринял шутливую народную английскую песню о том, как некий смешной человек обжегся холодной похлебкой.
وهكذا, эта смысловая игра всякий раз знаменует собой благополучное завершение какого-нибудь ряда условий, производимых ребенком для координации своих представлений. هذا, إذا جاز التعبير, последняя веха на долгой и трудной дороге.
نفترض, что ребенок окончательно усвоил координацию крупного роста с силой и малого со слабостью, установил для себя навсегда, что животное чем больше, тем сильнее. Когда эта идея становится ясна окончательно, ребенок начинает ею играть. Игра заключается в том, что прямую зависимость он заменяет обратной. Большому приписываются качества малого, а маломукачества большого.
Эта игра выражается в бесчисленных детских стишках про самых ничтожных букашек, которые наделяются особенностями огромных зверей. Гибель маленькой мухи изображается в них как величайшая катастрофа вселенских размеров:
Всколебалося море,
Сыра земля застонала,
Стала муха тонути.
Столь же колоссальным изображается другое событие: падение комара с ветки дуба, причем для вящего оттенения игры многие существительные наделены увеличительным суффиксом:
Полетел комарище в лесище,
Садился комар на дубище,
Дуб под ним зашатался,
Комар весьма испугался,
Стукнуло, грянуло в лесе,
Комар с дуба свалился,
Упал он на коренище,
Сбил до костей плечище*.
______________
* Едва ли эта песня народная: женские рифмы и вообще вся фактура стиха указывают на украино-польское, бурсацкое ее происхождение. Но она издавна просочилась в русский фольклор и живет в детском обиходе наравне с исконно русскими песнями. Ср. Великорусские народные песни. Изданы проф. А.И.Соболевским, تي. VII, СПб. 1902, ص. 389.
Это дурашливое наделение малого и легковесного качествами огромного и тяжелого есть один из самых распространенных видов перевертыша в детском фольклоре.
В английской народной детской песне простофиля Саймон сидит с удочкой над маленьким ведерком, дабы выудить оттуда кита.
Саймон, Саймон, простота,
Ловит удочкой кита!
В другой песне из того же цикла отряд портных, в числе двадцати четырех человек, отправляется походом на улитку, но чуть улитка показала им рога, они кидаются от нее врассыпную. Вот эта песня в приблизительном моем переводе:
الخياطين لدينا شيء
بعض الشجعان:
“نحن لسنا خائفين من الوحوش,
لا الذئاب, ولا الدببة”.
وما خرج من البوابة
Да увидели улитку,
رياح,
هرب.
ها هم,
الخياط الصغير الشجاع!
В данном случае мотивировкой этой обратной координации вещей служит забавная трусость портных. Но мотивировка может быть та или иная, лишь бы осуществлялась игра в обратную координацию вещей.
Чаще всего эта обратная координация мотивируется в детских стихотворениях глупостью: Саймон, ловящий маленькой удочкой большого кита, откровенно назван в этих стихах простофилей. Не умнее британского Саймона и наш русский Моторный, который пил-ел лапти, глотал башмаки. В Англии фигурируют в песнях и сказках знаменитые Готемские умники, несомненные родственники наших пошехонцев, которые на каждом шагу вместо логически необходимого действия совершают прямо противоположное. Эта мотивировка перверсии глупостью весьма удовлетворяет ребенка: он чувствует свое умственное превосходство над теми, кто обнаруживает такое глубокое незнание окружающего мира. “Сам-то я не такой!” – этому умственному самоудовлетворению ребенка и служат всевозможные детские песни и сказки о дураках, поступающих вопреки установленной координации вещей:
Что ни делает дурак,
Все он делает не так!
Польза подобных стихов и сказок очевидна: за каждым “ليس كذلك” ребенок живо ощущает “هكذا”, всякое отступление от нормы сильнее укрепляет ребенка в норме, и он еще выше оценивает свою твердую ориентацию в мире. Он делает как бы экзамен своим умственным силам и неизменно этот экзамен выдерживает, что значительно поднимает в нем уважение к себе, уверенность в своем интеллекте, столь необходимую ему, чтобы не растеряться в этом хаотическом мире: “Я-то не обожгусь холодной кашей”; “я-то не испугаюсь улитки”; “на дне моря я не стану искать землянику”.
В этом проверочном испытании, в этом самоэкзаменеглавное значение детской игры в перевертыши.
Для такого жепроверочного испытанияутвердился в детском фольклоре один из самых популярных перевертышей, начало которого я уже приводил на предыдущих страницах:
Ехала деревня
Мимо мужика,
Вдруг из-под собаки
Лают ворота.
Я схватил дубинку,
Разрубил топор,
И по нашей кошке
Пробежал забор.
Лошадь ела кашу,
А мужик овес,
Лошадь села в сани,
А мужик повез.
Этой же цели служит и другой перевертыш, который мне сообщили недавно:
Бочка сена,
Охапка воды,
Окорок капусты,
Кочан ветчины.
Здесь третья причина веселости, которую эти стихи-перевертыши неизменно вызывают в ребенке: они повышают его самооценку.
И эта причинанемалая, ибо ребенку важнее всего быть о себе высокого мнения. Недаром он с утра до вечера жаждет похвал, одобрений и так любит тщеславиться своими превосходными качествами.
Для него невыносимо сознание, что он не способен к тем действиям, которые у него на глазах совершают другие. Что бы кто ни делал на глазах у двухлетнего мальчика, он в каждом видит соперника, которого ему надлежит превзойти. Он не может допустить и мысли, что кто-нибудь другой, а не он будет действующим, а стало быть, и познающим лицом в этом мире.
Дети только потому не пугаются собственной своей неумелости, что не подозревают об истинных размерах ее. لكن, всякий раз как по какому-нибудь случайному поводу они почувствуют, до чего они слабы, это огорчает их до слез.
Ребенок хочет быть Колумбом всех Америк и каждую заново открыть для себя. Все руками, все в рот, – поскорее бы познакомиться с этим неведомым миром, научиться его делам и обычаям, ибо всякое непонимание, неумение, незнание мучает ребенка, как боль. Мы все к двадцатилетнему возрасту были бы великими химиками, математиками, ботаниками, зоологами, если бы это жгучее любопытство ко всему окружающему не ослабевало в нас по мере накопления первоначальных, необходимейших для нашего существования знаний.
لحسن الحظ, ребенок не представляет себе всех колоссальных размеров того непонятного, которое окружает его: он вечно во власти сладчайших иллюзий, и кто из нас не видел детей, которые простодушно уверены, что они отлично умеют охотиться за львами, управлять оркестром, переплывать океаны и т.д.?
Великую радость должен почувствовать этот пытливый и честолюбивый исследователь мира сего, когда ему становится ясно, что обширные области знания уже прочно завоеваны им, что ошибаются другие, а не он.
Другие не знают, что лед бывает только зимой, что холодной кашей невозможно обжечься, что кошка не боится мышей, что немые не способны кричатькараул” الخ. А он настолько утвердился в этих истинах, что вот может даже играть ими.
Когда мы замечаем, что ребенок начал играть каким-нибудь новым комплексом понятий, мы можем наверняка заключить, что он стал полным хозяином этих понятий; игрушками становятся для него только те идеи, которые уже крепко скоординированы между собой.
Не нужно забывать, что именно координация, систематизация знаний и является важнейшей, хотя и не осознанной, заботой ребенка.
Умственная анархия невыносима для детского разума. Ребенок верит, что всюду должны быть законы и правила, страстно жаждет усваивать их и огорчается, если заметит в усвоенном какой-нибудь нечаянный изъян.
أتذكر, как опечалилась моя трехлетняя дочь, когда услыхала от взрослых, что по небу идет большая туча.
Как же туча может идти, если у тучи нет ног? – спрашивала она со слезами.
Эти слезы объяснили мне многое. Ребенок только что усвоил с большим напряжением умственных сил, что обладание ногами есть единственное условие ходьбы, и вот взрослые (то есть непогрешимые) люди разрушают это обобщение явно противоречащим фактом, снова внося беспорядок в ту область его знаний о мире, которую он считал забронированной от всякого хаоса.
На ребенка ежедневно обрушивается такое количество путаных, отрывочных знаний, أن, не будь у него этой благодатной тяги к преодолению хаоса, он еще до пятилетнего возраста непременно сошел бы с ума.
Поневоле ему приходится производить неустанную систематизацию всех явлений своего духовного мира, и нельзя не поражаться тому необычайному искусству, с которым совершается им эта труднейшая работа, а также той радости, с которой связана каждая его победа над хаосом.
До какой виртуозности доходит искусство ребенка систематизировать беспорядочно приобретенные клочки и обломки знаний, показывает хотя бы то обстоятельство, что он еще до пятилетнего возраста усваивает все самые прихотливые правила грамматики родного языка и научается мастерски распоряжаться его приставками, суффиксами, корнями и флексиями.
Являясь таким непризнанным гением систематизации, классификации и координации вещей, ребенок, طبعا, проявляет повышенный интерес к тем умственным играм и опытам, где эти процессы выдвинуты на первое место.
Отсюда та популярность, которой в течение многих столетий пользовались в детской среде всевозможные стихи-перевертыши.
Если бы нашелся ученый, который захотел бы систематизировать все стихотворения этого рода, живущие во всемирном фольклоре, обнаружилось бы, что нет ни одной области в умственном обиходе ребенка (от двухлетнего до пятилетнего возраста), которой не соответствовал бы какой-нибудь особый, как бы специально для нее предназначенный стишок-перевертыш.
Даже те немногие русские и английские народные песенки, которые цитируются в этой главе, могут быть разбиты на группы, соответствующие отдельным этапам умственного развития детей.
في الواقع،, приводимые выше стишки легко распадаются на такие отделы:
أنا. Перевертыши большого и малого
Малому приписываются качества большого:
1. Комарище, упавший с дубища.
2. Муха, утопление которой описано как мировая катастрофа.
II. Перевертыши холодного и горячего
1. Холодному приписываются качества горячего: человек обжегся холодной похлебкой.
2. Горячему приписываются качества холодного: знойным летом дети скользят на коньках по льду.
III. Перевертыш еды
Съедобность несъедобных вещей: пил-ел лапти, глотал башмаки.
IV. Перевертыши одежды
1. Лыко мужиком подпоясано.
2. Мужик подпоясан топорищем.
V. Перевертыши явлений природы
1. Море горит.
2. В поле бежит корабль.
3. В лесу растет рыба.
4. В море растет земляника.
VI. Перевертыши ездока и коня
1. Конь скачет верхом на ездоке.

الأكثر قراءة الآيات Chukovsky:


كل الشعر (محتوى أبجديا)

اترك رد