traduire en:

Третий, неизвестного мне возраста, изобрел слова обутки и одетки (это было в черноморской степи под Одессой), совершенно не зная о том, что именно эти два слова точно в таком же сочетании существуют в течение столетий на севере, в Олонецком крае. Ведь не читал же он этнографических сборников Рыбникова, записавшего некую фольклорную сказку, где были, à propos, такие слова: “Получаю по обещанию пищу, обутку и одетку”*.
______________
* betterave, собранные П.Н.Рыбниковым, т. III, M. 1910, pp. 177.
Самая эта двучленная формулаобутка и одеткабыла самостоятельно создана ребенком на основании тех языковых предпосылок, которые даны ему взрослыми.
– Tut, стрекоза! – сказала мать своей трехлетней Ирине.
Я не стрекоза, а я людь!
Мать сначала не поняла этой “personnes”, но потом случайно обнаружила, что за тысячу километров, на Урале, человек издавна называетсялюдью”. Там так и говорят:
Ты что за людь?*
______________
* Даль приводит это слово как старинное (Толковый словарь, т. II, M. 1955, pp. 284).
ainsi, ребенок порою самостоятельно приходит к тем формам, которые создавались народом в течение многих веков.
Чудесно овладевает детский ум методами, приемами, формами народного словотворчества.
Даже те детские слова, которых нет в языке, кажутся почти существующими: они могли бы быть, и только случайно их нет. Их встречаешь как старых знакомых, как будто уже слышал их когда-то. Легко можно представить себе какой-нибудь из славянских языков, где в качестве полноправных слов существуют и сердитки, и никовойный, и всехный.
ou, par exemple, слово нырьба. Ребенок создал его лишь потому, что не знал нашего взрослого слованыряние”. Купаясь в ванне, он так и сказал своей матери:
Мама, скомандуй: “К нырьбе приготовиться!”
Нырьбапревосходное слово, энергичное, звонкое; я не удивился бы, если бы у какого-нибудь из славянских племен оказалось в живом обиходе слово нырьба, и кто скажет, что это слово чуждо языковому сознанию народа, который от слова ходить создал слово ходьба, от слова коситькосьба, от слова стрелятьстрельба и т.д.
Мне сообщили о мальчике, который сказал своей матери.
Дай мне нитку, я буду нанитывать бусы.
Так осмыслил он словананизывать на нитку”.
Услыхав от какого-то мальчика, будто лошада копытнула его, я при первом удобном случае ввернул эти слова в разговор с моей маленькой дочерью. Девочка не только сразу поняла их, но даже не догадалась, что их нет в языке. Эти слова показались ей совершенно нормальными.
Да они такие и естьпорою даженормальнеенаших. pourquoi, в самом деле, ребенку говорят о лошадилошадка? Ведь лошадь для ребенка огромна. Может ли он звать ее уменьшительным именем? Чувствуя всю фальшь этого уменьшительного, он делает из лошадкилошаду, подчеркивая тем ее громадность.
И это у него происходит не только с лошадкой: подушка для него зачастуюподуха, чашкачаха, одуванчикодуван, гребешокгребёх.
Мама, regarder, петух без гребеха.
Уй, какую мы нашли сыроегу!
В окне на Литейном вот такая игруха!
Сын профессора А.Н.Гвоздева называл большую ложкулога, большую мышьмыха:
Дай другую логу!
Вот какая мыха!
Пушку называл онпуха, балалайкубалалая*.
______________
* А.Н.Гвоздев, Вопросы изучения детской речи (главаФормирование у ребенка грамматического строя русскою языка”), M. 1961, pp. 312 et 327.
Наташа Шурчилова мамины босоножки зовет: босоноги.
Во всех этих случаях ребенок поступает точно так же, как поступил Маяковский, образуя от слова щенок форму щен:
Изо всех щенячьих сил
Нищий щен заголосил.
НЕОСОЗНАННОЕ МАСТЕРСТВО
Переиначивая наши слова, ребенок чаще всего не замечает своего словотворчества и остается в уверенности, будто правильно повторяет услышанное.
Это впервые поразило меня, когда четырехлетний мальчишка, с которым я познакомился в поезде, стал назойливо просить у меня, чтобы я позволил ему повертеть тормозило.
Он только что услышал слово тормоз – et, думая, что повторяет его, приделал к нему окончание ило.
Это ило было для меня откровением: такой крохотный мальчик, а как тонко почувствовал, что здесь необходим суффиксл”, показывающий орудийность, инструментальность предмета. Мальчик словно сказал себе: если то, чем шьют, называется шило, et que, чем моют, – мыло, et que, чем роют, рыло, et que, чем молотят, – молотило, si, la, чем тормозят, – тормозило.
Одно это слово свидетельствовало, что в уме у ребенка произведена такая четкая классификация суффиксов по разрядам и рубрикам, которая и для согревшего ума представляла бы немалые трудности.
И эта классификация показалась мне тем более чудесной, что сам ребенок даже не подозревает о ней.
Такое неосознанное словесное творчествоодин из самых изумительных феноменов детства.
Даже те ошибки, которые нередко случается делать ребенку при этом творческом усвоении речи, свидетельствуют об огромности совершаемой его мозгом работы по координации знаний.
Хотя ребенок и не мог бы ответить, почему он называет почтальона почтаником, эта реконструкция слова свидетельствует, что для него практически вполне ощутима роль старорусского суффикса ник, который характеризует человека главным образом по его профессиональной работе пожарник, физкультурник, сапожник, колхозник, печник. Называя почтальона почтаником, ребенок включил свой неологизм в разряд этих слов и поступил вполне правильно, потому что если тот, кто работает в саду, есть садовник, то работающий на почте есть и вправду почтаник. Пусть взрослые смеются над почтаником. Ребенок не виноват, что в грамматике не соблюдается строгая логика. Если бы наши слова были созданы по какому-нибудь одному прямолинейному принципу, детские речения не казались бы нам такими забавными, они нередко “plutôt” грамматики ипоправляютее.
Bien sûr, чтобы воспринять наш язык, ребенок в своем словотворчестве копирует взрослых. Дико было бы думать, что он в какой бы то ни было мере создает наш язык, изменяет его грамматический строй, его словарный состав.
Sans le savoir, он направляет все свои усилия к тому, чтобы путем аналогий усвоить созданное многими поколениями взрослых языковое богатство.
Но применяет он эти аналогии с таким мастерством, с такой чуткостью к смыслу и значению тех элементов, из которых слагается слово, что нельзя не восхищаться замечательной силой его сообразительности, внимания и памяти, проявляющейся в этой трудной повседневной работе.
Малейший оттенок каждой грамматической формы угадывается ребенком с налету, et, когда ему понадобится создать (или воссоздать в своей памяти) то или иное слово, он употребляет именно тот суффикс, именно то окончание, которые по сокровенным законам родного языка необходимы для данного оттенка мысли и образа.
Когда трехлетняя Нина впервые увидела в саду червяка, она зашептала в испуге:
Мама, mère, какой ползук!
И этим окончанием ук великолепно выразила свое паническое отношение к чудовищу. Не ползеныш, не ползушка, не ползунчик, не ползатель, а непременно ползук! Bien sûr, этот ползук не изобретен ребенком. Тут подражание таким словам, как жук и паук. Но все же замечательно, что для данного корня маленький ребенок в один миг отыскал в своем арсенале разнообразных морфем именно ту, которая в данном случае наиболее пригодна.
Двухлетняя Джаночка, купаясь в ванне и заставляя свою куклу нырять, приговаривала:
Вот притонула, а вот и вытонула!
Только глухонемой не заметит изысканной пластики и тонкого смысла этих двух слов. Притонуть не то что утонуть, elle – утонуть на время, чтобы в конце концов вынырнуть.
А трехлетний Юра, помогая своей матери снарядить маленького Валю на прогулку, вытащил из-под кровати Валины ботинки, калоши, чулки и гамаши и, подавая, сказал:
Вот и все Валино обувало!
Одним этим общим словомобувалоон сразу обозначил все четыре предмета, которые имели отношение к обуви.
Так же выразительно великолепное слово брызгань, сочиненное пятилетним мальчишкой:
Мы хорошо купались. Такую брызгань подняли!
Такое же чутье языка проявил тот деревенский ребенок пяти с половиною лет, qui, audition, что взрослые называют букварь учебником, и воображая, что в точности воспроизводит их термин, назвал эту книгуучило”: évidemment, учило (comment “точило”, “молотило”, “зубило” et ainsi de suite.) есть для него орудие ученья. А суффикс ник ускользнул от ребенка, так как никакой аналогии сумывальником”, “кустарником”, “чайникомон в словеучебникне мог отыскать.
Другой ребенок, назвавший солонку сольницей, тоже был более чем прав: если вместилище чаячайница, а вместилище сахарасахарница, то вместилище соли никак не солонка, а сольница.
Здесь опять-таки речь ребенка совпадает с народной, pour, est, слово сольница так же широко распространено в деревнях, как пулять, картоха, обородеть и другие слова, которые у меня на глазах самостоятельно создавали трехлетние дети, воспитавшиеся вдали от влиянийпростонароднойречи.
Кстати отмечу, что такие созданные ребенком слова, comment “одуван”, “сыроега”, “смеяние”, существуют кое-где и в народе*.
______________
* В.И.Даль, Толковый словарь, т. II, M. 1955, pp. 574 et ainsi de suite. IV, pp. 242, 376.
Вообще мне кажется, что начиная с двух лет всякий ребенок становится на короткое время гениальным лингвистом, а потом, к пяти-шести годам, эту гениальность утрачивает. В восьмилетних детях ее уже нет и в помине, так как надобность в ней миновала: к этому возрасту ребенок уже полностью овладел основными богатствами родного языка. Если бы такое чутье к словесным формам не покидало ребенка по мере их освоения, он уже к десяти годам затмил бы любого из нас гибкостью и яркостью речи. Недаром Лев Толстой, обращаясь ко взрослым, J'ai écrit:
“[Ребенок] сознает законы образования слов лучше вас, потому что никто так часто не выдумывает новых слов, comme des enfants”*.
______________
* Л.Н.Толстой, Полн. SOBR. соч., т. VIII, M. 1936, pp. 70.
Взять хотя бы словоеще”, принадлежащее к категории неизменяемых слов. Помимо глаголаещёкать”, dont nous parlerons plus tard, ребенок умудрился произвести от словаещесуществительное, которое и подчинил законам склонения имен.
Двухлетнюю Сашу спросили:
Куда ты идешь?
За песочком.
Но ты уже принесла.
Я иду за ещём.
Bien sûr, когда мы говорим о творческой силе ребенка, о его чуткости, о его речевой гениальности, мы, хотя и не считаем этих выражений гиперболами, все же не должны забывать, que (comme mentionné ci-dessus) общей основой всех названных качеств является подражание, так как всякое новое слово, создаваемое ребенком, творится им в соответствии с нормами, которые даны ему взрослыми.
Но копирует он взрослых не так просто (и не так послушно), как представляется иным наблюдателям. Ниже, в разделеАнализ языкового наследия взрослых”, будет приведено достаточное количество фактов, доказывающих, что в свое восприятие речи ребенок уже с двухлетнего возраста вносит критическую оценку, анализ, контроль.
Свои языковые и мыслительные навыки ребенок приобретает лишь в общении с другими людьми.
Только это общение и делает его человеком, то есть существом говорящим и думающим. Но если бы общение с другими людьми не выработало в нем на короткое время особую, повышенную чуткость к речевому материалу, который дают ему взрослые, он остался бы до конца своих дней в области родного языка иностранцем, бездушно повторяющим мертвые штампы учебников.
В старину мне случалось встречаться с детьми, которым по различным причинам (главным образом по прихоти богатых родителей) навязывали с младенческих лет словарь и строй чужого языка, чаще всего французского.
Эти несчастные дети, с самого начала оторванные от стихии родной речи, не владели ни своим, ни чужим языком. Их речь в обоих случаях была одинаково анемична, бескровна, мертвенна – précisément parce que, что в возрасте от двух до пяти их лишили возможности творчески освоить ее.
la, кто в раннем детстве на пути к усвоению родной речи не создавал таких слов, comment “ползук”, “вытонуть”, “притонуть”, “тормозило” etc., никогда не станет полным хозяином своего языка.
Bien sûr, многие неологизмы ребенка нередко свидетельствуют лишь о его неспособности освоить на первых порах те или иные отклонения от норм грамматики, свойственные общепринятой речи. Иноесозданноеребенком речение, кажущееся нам таким самобытным, возникло, en vigueur, лишь потому, что ребенок слишком прямолинейно применяет к словам эти нормы, не догадываясь ни о каких исключениях. Tout cela est si. et, cependant, для меня несомненна огромная речевая одаренность ребенка.
Она заключается не только в классификации окончаний, приставок и суффиксов, которую он незаметно для себя самого производит в своем двухлетнем уме, но и в той угадке, с которой он при создании нового слова выбирает для подражания необходимый ему образец. Самое подражание является здесь творческим актом.
Еще К.Д.Ушинский писал:
Невольно удивляетесь чутью, с которым он [ребенок. – KC] подметил необычайно тонкое различие между двумя словами, apparemment, очень сходнымимогло ли бы это быть, если бы ребенок, усваивая родной язык, не усваивал частицы той творческой силы, которая дала народу возможность создать язык? Посмотрите, с каким трудом приобретается иностранцем этот инстинкт чужого языка; да и приобретается ли когда-нибудь вполне? Лет двадцать проживет немец в России и не может приобресть даже тех познаний в языке, которые имеет трехлетнее дитя!”*
______________
* К.Д.Ушинский, Родное слово, Собр. соч., т. II, M. 1948, pp. 559.
ВЕЛИЧАЙШИЙ ТРУЖЕНИК
Je frémis à l'idée, какое огромное множество грамматических форм сыплется на бедную детскую голову, а ребенок как ни в чем не бывало ориентируется во всем этом хаосе, постоянно распределяя по рубрикам беспорядочные элементы услышанных слов и при этом даже не замечая своей колоссальной работы.
У взрослого лопнул бы череп, если бы ему пришлось в такое малое время усвоить то множество грамматических форм, которые так легко и свободно усваивает двухлетний лингвист. И если изумителен труд, выполняемый им в это время, еще изумительнее та беспримерная легкость, с которой он этот труд выполняет.
Поистине ребенок есть величайший умственный труженик нашей планеты, qui, heureusement, даже не подозревает об этом.
Я только что сказал, que, по моим наблюдениям, к восьмилетнему возрасту у ребенка такое изощренное чутье языка притупляется. Но отсюда не следует, что его речевое развитие в какой бы то ни было мере терпит при этом ущерб. devant: лишившись недавней способности создавать те своеобразные словесные формы, о которых мы говорили, он сторицей возмещает утрату новыми ценными качествами своего языкового развития.
В это время, – говорит профессор А.Н.Гвоздев, – ребенок уже в такой мере овладевает всей сложной системой грамматики, включая самые тонкие, действующие в русском языке закономерности синтаксического и морфологического порядка, а также твердое и безошибочное использование множества стоящих особняком единичных явлений, что усваиваемый русский язык становится для него действительно родным. И ребенок получает в нем совершенное орудие общения и мышления”*.
______________
* А.Н.Гвоздев, Вопросы изучения детской речи, M. 1961, pp. 466.
Bien sûr, это так. В этом нельзя сомневаться. Лингвистическая работа ребенка переходит теперь на новые рельсы. Использовав результаты, добытые в предыдущий период, ребенок вооружается для более сложного и многообразного речевого общения.
Это очевидно для всякого, qui, par exemple, с достаточным вниманием изучит умственные навыки школьников, недавно вышедших из дошкольного возраста.
Период словотворчества остался у них позади, но знание родного языка уже прочно завоевано ими. Теперь, на пороге школы, перед ними новая задача: осознать и осмыслить теоретически то, что в возрасте от двух до пяти они инстинктивно узнавали на практике. С этой труднейшей задачей справляются они превосходно, чего не могло бы случиться, если бы на восьмом году жизни их речевая одаренность угасла совсем.
Это справедливо, – но только отчасти. Незыблемым остается тот факт, что процесс овладения речью совершается наиболее быстрыми темпами именно в возрасте от двух до пяти. Именно в этот период в мозгу у ребенка производится наиболее интенсивная выработка генерализации грамматических отношений. Механизм этой выработки до такой степени целесообразен и мудр, что невольно назовешьгениальным лингвистомтого малыша, ум которого в течение такого короткого времени систематизирует столько грамматических схем.
Уже давно установлено, что в возрасте около года запас слов у ребенка исчисляется единицами; к концу второго года достигает двухсот пятидесяти трехсот слов, а к концу третьего года доходит до тысячи, то есть сразу, всего в один год, ребенок утраивает свой словарный запас, после чего накопление слов происходит уже более медленно*. То же относится и к грамматическим формам, которыми овладевает в ту пору ребенок. Когда-то я попробовал сделать приблизительный подсчет этих форм. У меня их получилось не меньше семидесяти. И все этигенерализаторы”, образующиеся в мозгу у ребенка раз навсегда, на всю жизнь, возникают в наибольшем количестве в возрасте от трех до четырех, когда лингвистическая одаренность ребенка проявляется с особенной силой.

La plupart lire les versets Tchoukovski:


Toute poésie (contenu par ordre alphabétique)

Laisser un commentaire