traduire en:

И мы говорили этим фантастам и мистикам: бросьте фантазировать, сойдите на землю, будьте реалистами, всмотритесь в подлинные факты действительностии вы перестанете дрожать перед Мальчиком с пальчик и Котом в сапогах. Вы увидите, что с определенного возраста сказка выветривается из ребенка, как дым, что все волшебства и чародейства размагничиваются для него сами собой (если только он находится в здоровой среде), и у него начинается период жестокого разоблачения сказки:
Как же Снегурочка могла дышать, если у нее не было легких?
Как могла баба-яга носиться по воздуху в ступе, если в ступе не было пропеллера?
Сказка сделала свое дело: помогла ребенку ориентироваться в окружающем мире, обогатила его душевную жизнь, заставила его почувствовать себя бесстрашным участником воображаемых битв за справедливость, за добро, за свободу, и теперь, когда надобность в ней миновала, ребенок сам разрушает ее.
Бабушка рассказывает внучке:
– …ударился лбом об землю и сделался ясным соколом
Вот и неправда! – кричит возмущенная внучка. – Просто на лбу у него выросла шишка, и все!
Но до семилетнего-восьмилетнего возраста сказка для каждого нормального ребенка есть самая здоровая пищане лакомство, а насущный и очень питательный хлеб, и никто не имеет права отнимать у него эту ничем не заменимую пищу.
Между тем именно таким ограблением ребенка занимались в то время педологи.
Мало того что они отнимали у детей и “contes” Pouchkine, et “Конька-горбунка”, et “Алибабу”, et “Золушку” – они требовали от нас, от писателей, чтобы мы были их соучастниками в этом злом и бессмысленном деле.
Et bien sûr,, находились подхалимы-халтурщики, которые ради угождения начальству усердно посрамляли в своих писаниях сказку и всячески глумились над ее чудесами.
Делалось это по такому шаблону: изображался разбитной, нагловатый мальчишка, которому все сказки трын-трава. К нему прилетала фея и приносила скатерть-самобранку. Но он
mains
В брюки
Запихал,
Прыснул,
Свистнул
И сказал:
Очень, tante,
Вы уж врете!
Ни к чему теперь, гражданка,
Вашаскатерть-самобранка”.
Никого не удивите
Этой штукою в Нарпите…”
Когда же ему стали рассказывать про Конька-горбунка, он опятьзапихал руки в брюкии столь же забубенно ответил:
bien, а я предпочитаю,
Знаете, вагон трамвая.
Невоспитанный, развязный, хамоватый малыш пользовался полным сочувствием автора.
И подобных книжек было много, и нельзя сказать, чтобы они совсем не влияли на тогдашних детей.
С чувством острой жалости прочитал я в одном из журналов, как четырехлетний ребенок оказался до такой степени оболванен своим воспитанием, que, выслушав от матери поэтическую сказку оГусях-лебедях”, стал изобличать ее во лжи:
Ты все врешь, mère: печка не говорит, и яблоко не говорит, и речка не говорит, и девочка не спряталась в речку, девочка утонула*.
______________
* “На путях к новой школе”, 1926, № 11, pp. 9.
И ведь рада, ведь горда воспитательница, что мальчик оказался такой умный и трезвый: она приводит его слова как образец для других, bien que, répétition, в каждом, кто любит и знает детей, этот ребенок вызывает такую щемящую жалость, словно он слепой или горбатый.
Не подозревая о его страшном изъяне, с ним пробуют говорить, как с нормальным ребенком. Возбуждая его детскую фантазию, кто-то сказал необдуманно:
Ты маленькая белочка! Вот твои лапки!
Он рассердился и возразил свысока:
Я не белочка, я Лева, и у меня не лапки, а руки!
Bien sûr, Менделеева из этакого солдафона не выйдет, а разве что Кувшинное рыло.
heureusement, такие калекиредкость.
Огромное большинство четырехлетних детей при помощи самочинных игр и самоделковых сказок отстояли свою нормальную детскую психику от душителей и душительниц детства.
Из вышеизложенного вовсе не следует, будто я только о том и мечтаю, чтобы советских ребят с утра до ночи ублажали волшебными сказками. Тут нужна дозировкаи самая строгая. Bien sûr, монархическую и клерикальную сказку нужно изгонять беспощадно. Но нельзя же было допустить, чтобы на основе своих мелкоутилитарных теорий горе-педагоги отнимали у советских детей великое наследие мировой классической и народной словесности.
Владычество мнимых борцов за мнимое реалистическое воспитание детей оказалось весьма кратковременным. В Москве, в Ленинграде и других городах выступила целая когорта пламенных защитников сказки, вдохновляемая и руководимая Горьким.
Гонители сказок отступили с уроном, и всем одно время казалось, что они посрамлены окончательно.
III. ПОРА БЫ ПОУМНЕТЬ!
1934
Для такой иллюзии было много причин, потому что уже в 1934 году особенно после памятного выступления Горького на Первом Всесоюзном съезде советских писателейвсюду стали появляться раскаявшиеся педагоги, редакторы, руководители детских садов, которые с такой же ретивостью занялись насаждением сказки, с какой только что искореняли ее.
Молодая гвардия”, а потом и Детиздат стали в ту пору печатать в несметном числе экземпляров иГайавату”, et “Конька-горбунка”, et “Мюнхаузена”, et “contes” Pouchkine, и русские народные сказки, и всякие другие создания фантастики.
Но праздновать победу было рано. В этом я мог убедиться на основании личного опыта. Случилось мне в том же году напечатать в журналеЕжпересказ гениального античного мифа о Персее, Андромеде и Медузе Горгоне. И тотчас же в редакциюЕжабыло прислано такое письмоиз Гомеляот одного педагога:
Уважаемый товарищ редактор! Прочитав в № 1 вашего журналаЕжпомещенную на стр. 24 греческую сказку “Persée courageux”, дети моей школы окружили меня с вопросами, зачем такую чепуху пишут в нашем журналеКак можно объяснить детям всю нелепость и бессмысленность описанных в этом рассказе эпизодов, насыщенных самым грубым, нелепым и бессмысленным суеверием?
По моему мнению, эта сказка лишена всякой художественной и литературной красоты
Заведующий школой А.Раппопорт”.
Я хотел было смиренно указать Раппопорту, что этот миф о Персее именно своей красотой и художественностью притягивал к себе из века в век первоклассных скульпторов, драматургов, poètes – и Овидия, и Софокла, и Еврипида, и Бенвенуто Челлини, и Рубенса, и Тициана, и Корнеля, и Эредиа, и Канову.
Я хотел напомнить о Марксе, который неоднократно свидетельствовал, что древнегреческий эпос и древнегреческое искусство, выросшие на мифологической почве, “продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном отношении служить нормой и недосягаемым образцом”*.
______________
* К.Маркс и Ф.Энгельс, Сочинения, т. 12, pp. 737.
Но Раппопорту ни Маркс, ни Еврипид не указ. Он твердо стоит на своем:
По моему мнению, эта сказка лишена всякой художественной и литературной красоты”.
И ссылается при этом на детей: будто бы вверенные его попечению дети были чрезвычайно разгневаны, когда увиделиПерсея” dans la revue, и тотчас же заявили коллективный протест против печатания древнегреческих мифов.
Этому я, извините, не верю. Il n'y a pas, чтобы во всей его школе не уцелело нормальных ребят с живым поэтическим чувством! Il n'y a pas, чтобы ему удалось окончательно вытравить из всех малышей присущее им тяготение к фантастике!
А если и нашлось двое-трое таких, которые не поняли этой легенды, так ведь на то им и дан Раппопорт, чтобы объяснить непонятное.
ВоспользовавшисьПерсеемдля школьной беседы, он мог бы поговорить с ними о происхождении мифов, о созвездиях Кассиопеи, Андромеды, Персея, он мог бы прочитать им научно-атеистическую лекцию о насыщенности христианской религии мифами языческой древности, о связи матери Персея с богоматерью, “девой Марией”, о сходстве дракона, который должен был пожрать Андромеду, с китом библейского пророка Ионы и т.д., etc., etc.
Tout cela, bien sûr, в том случае, если он человек образованный. А если нет, он науськивает детей на ценнейшие создания искусства и докучает редакциям детских журналов нелепыми и смешными придирками.
Нелепость подобных придирок заключалась, à mon avis, в том, что всякое гениальное произведение поэзии, издаваемое для советских детей, – будет ли то былина об Илье Муромце, ou “Рейнеке Лис”, ou “Мюнхаузен”, ou “Персей”, – эти люди объявляли политически вредным и с помощью такой демагогии оправдывали свое мракобесие.
До сих пор, из сострадания к Раппопорту, я не приводил тех строк его письма, où il, подобно прочим гонителям сказок, изображает напечатаниеПерсеячуть ли не контрреволюционной интригой. Но теперь я, peut-être, приведу эти строки, так как без них не обходится ни один из этих душителей детства.
В чем же, по Раппопорту, политическая зловредностьПерсея”? А в том, que “Персей”, comme il peut sembler fou, наносит ущербленинизму. Какой же он наносит ущерб ленинизму? А он, видите ли, напечатан в том номере, все страницы которого посвящены будто бы памяти Ленина.
Раппопорт так и пишет в редакцию:
Особенно не дает мне покоя мой девятилетний сын, ученик второй группы, который с негодованием упрекает меня (как будто я в этом виноват):
– Rechercher, папа, весь журнал посвящен памяти Ленина, а тут вдруг такая бессмыслица о какой-то (!) Медузе, о серых бабах (!) и тому подобное!”
И Раппопорт похваляется, что он постигвсю правоту детского негодованияи вознегодовал вместе с сыном.
А между тем если ему и следовало негодовать на кого-нибудь, то исключительно на своего коварного сына, который обманул его предательским образом. Ибо про тот номерЕжа”, где напечатанПерсей”, никак невозможно сказать, qu'il “весь посвящен памяти Ленина”.
Иль ты ослеп и не видишь, – так должен был сказать сыну Раппопорт, что тут же, на этих страницах, напечатан рассказ о зайце? А вот карикатуры, где изображается цирк. А вот поэма о героях-водолазах, а вот статья о кукольном театре, а вот о самодельных Петрушках, а вот об апельсиновых плантациях, – и все это, по-твоему, посвящается памяти Ленина? Не стыдно ли тебе лгать, милый сын?
Но ничего этого Раппопорт не сказал, et, devant, обрадовавшись, что может подвести под ненавистную сказку такую сокрушительную мину, использовал детскую ложь, чтобы придать напечатанию античного мифа характер политической крамолы.
В этом-то вся цель его письма: хотя бы при посредстве фальшивки доказать неблагонадежность великого произведения поэзии.
Да и откуда они взяли, эти два Раппопорта, что памяти Ленина будет нанесено оскорбление, если советские дети, наследники всего лучшего, что создано старой культурой, мало-помалу узнают классические творения мирового искусства?
Ведь если командующие классы всех стран до сих пор отнимали у трудящихся масс и Еврипида, и Софокла, и Овидия, и Бенвенуто Челлини, то теперь, именно благодаря ленинизму, эти массы возвращают себе те колоссальные культурные ценности, к которым у них не было доступа.
Если тысячи и сотни тысяч рабочих у нас в СССР услаждаются Шекспиром, Моцартом, эрмитажными Рибейрами и Рембрандтами, если дети рабочих наполняют теперь и консерватории, и академии художеств, – во всем этом победа ленинизма.
И нужно быть беспросветным тартюфом, чтобы утверждать, будто делу Ленина нанесен хоть малейший ущерб, если с педагогическим тактом и в строго обдуманной форме мы дадим советскому ребенку и миф о Прометее, и стихи о полете Икара, et “Одиссею”, et “Илиаду”, и сказание о великом Геракле
Но тут я снова всмотрелся в письмо Раппопорта и увидел изумительную вещь.
Ведь этот человек не догадывается, что перед ним древнегреческий миф! Он умудрился каким-то фантастическим образом так изолировать себя от литературы всего человечества, что ему ни разу не случалось наткнуться ни в одной из читаемых книг ни на Андромеду, ни на Медузу Горгону! Он чистосердечно уверен, будто все эти гениальные образы выдуманы мною специально для журнальчикаЕж”, и вот делает мне выговор за то, что я гений и сочиняю такие шедевры!
И все это было бы только забавно, если бы под письмом Раппопорта не красовалась невероятная подпись: заведующий школой такой-то.
Читая эту подпись, мы должны не смеяться, а плакать, ибо перед нами не случайный прохожий, имеющий право городить безответственный вздор, а самый авторитетный педагог во всей школе, самый образованный, самый культурный. И если таков этот лучший, то каковы же другие? Каковы сведения и вкусы рядовых педагогов, если один из наиболее квалифицированных, чуть дело дошло до литературных суждений, обнаружил в этом деле такое невежество, что принял меня за Овидия!
Я потому и печатаю письмо Раппопорта, что Раппопорт и посейчас не одинок. У него немало союзников, et, хотя они уже не имеют возможности демонстрировать свое узколобие в журнальных и газетных статьях, они упрямо ведут свою линию в школьно-педагогической практике и отметают от детей всякоедаже гениальноепроизведение искусства, если оно называется сказкой, не стыдясь обнаруживать при этом такое невежество, которое равно их апломбу.
Я понял бы Раппопорта, если бы он возражал против того оформления, которое я придал Персею. Было бы весьма поучительно сопоставить данную версию мифа с теми, которые были созданы для англо-американских детей, например Натаниэлем Готорном и Чарльзом Кингсли. Но Раппопорту этот труд не под силу, так как тут необходимо знать и думать, а не только махать кулаками.
Я уделяю Раппопорту так много внимания потому, что эти левацкие фребели все чаще пользуются квазиреволюционными лозунгами, чтобы тормозить и коверкать литературное развитие советских детей.
В Москве и в Ленинграде они приутихли, но на периферии бушуют по-прежнему. И всякий раз, когда молодой Детиздат илиМолодая гвардияиздают для детейГайавату”, ou “Маугли”, ou “contes” Pouchkine, ou “Мюнхаузена”, эти душители детства кричат: “Революция в опасности!” – и спасают революциюот Пушкина*.
______________
* Напоминаю, что это писано в 1934 année.
IV. И ОПЯТЬ О МЮНХАУЗЕНЕ
1936
Вскоре после того, как в книжных магазинах явились в моем изложении долгожданныеПриключения Мюнхаузена”, в редакцию газетыЗа коммунистическое просвещениебыло прислано такоеОткрытое письмо К.Чуковскому”, предназначенное автором для напечатания в этой газете:
Товарищ Чуковский! Купила я своей восьмилетней дочке вашу книжкуПриключения Мюнхаузена”. Купила и, не читая, подарила ей в день рождения, чтобы сделать ребенку приятное. Подарила книжку, не читая, parce que, d'abord, читать было некогда, et d'autre part, на первом листе ясно было написано: “Для детей”…
Каково же было удивление и разочарование дочери, а вместе с ней и мое, когда мы стали эту книгу читать. Этотсамый правдивый человек на землетак врет о себе и своих подвигах, что сбивает детишек с толку. У него отрывается или проваливается голова внутрь человека, а затем опять появляется. Он летит на луну. И если бы он летел с целью дать детям какие-то сведения о поверхности луны и т.д., этот полет был бы хоть и фантастичен, но все же интересен, а то какие-то с начала до конца неправдоподобные попытки взобраться по бобовому растению на луну, спуститься вниз по соломенной веревке. Самые нелепые представления ожителях луны”, их образе жизни и т.п.
В том месте книги, где автор рисует животный мир Цейлона, он буквально сбивает с толку детишек, давая странные картины встречи его (?) со львом, тигром, китом. Местами книга заставляет ребенка смеяться, но обязательно с восклицанием: “Вот так врет!” В большинстве же случаев ребенок недоумевает. Меня интересует одно: pourquoi, товарищ Чуковский, вы переводили эту книгу?.. Нельзя же врать без оговорки на протяжении сотни листов!”
Я уже успел привыкнуть к таким письмам, и только подпись под этим посланием немного удивила меня: “Вязники, Ивановской области. Заведующая библиотекой С.Д.Ковалева”. Странные, подумал я, библиотекари в Вязниках! Считается, что библиотекарьчеловек образованный, руководящий просвещением обширного круга читателей, а эта Ковалева даже не слыхала оБароне Мюнхаузене” et, нисколько не стыдясь, заявляет, что сюжет всемирно прославленной книги явился для нее полным сюрпризом.
Я решил написать ей письмо, пододвинул к себе бумагу и начал:
Уважаемая товарищ Ковалева! Педагогическое значениеМюнхаузеназаключается в том…”
Но тут мне пришло в голову, что она не ждет от меня никаких разъяснений, потому что в таком случае зачем бы она стала обращаться ко мне при посредстве газетных столбцов? Написала бы приватное письмо. mais pas, ее письмо есть статья для газеты, и она только делает вид, будто спрашивает, для чего я перевел эту книгу.
Вопросы ее чисто риторические. Если вчитаться в ее строки внимательнее, станет ясно, что она обратилась ко мне совсем не для того, чтобы получить необходимые сведения, а для того, чтобы публично обличить меня в моем непохвальном пристрастии к такой чепухе, comment “Мюнхаузен”. Она чувствует себя судьей, а меня подсудимым. Мы имеем дело отнюдь не с любознательным и чистосердечным невежеством, а с той демагогией, которая еще так недавно отравляла нашу критику детской словесности.
Bien sûr, спорить с С.Д.Ковалевой я не стану. Достаточно продемонстрировать ее перед читателем: вот из каких персонажей вербовались у наспринципиальныепротивники сказки.
Ковалева да ее собрат Раппопорт в этом смысле чрезвычайно типичны: их методлевацкие лозунги и бравада оголтелым невежеством.
V. ОБЫВАТЕЛЬСКИЕ МЕТОДЫ КРИТИКИ
1956
Но прошли годы, и все эти мракобесы исчезли под могучим воздействием советской общественности. В газетах и журналах все чаще стали появляться статьи, восхваляющие великое воспитательное значение сказок.
Теперь уже считается общепризнанной истиной, что сказка совершенствует, обогащает и гуманизирует детскую психику, так как слушающий сказку ребенок чувствует себя ее активным участником и всегда отождествляет себя с темп из ее персонажей, кто борется за справедливость, добро и свободу. В этом-то деятельном сочувствии малых детей благородным и мужественным героям литературного вымысла и заключается основное воспитательное значение сказки.
Comment avez-, в самом деле, не радоваться за новое поколение ребят! Наконец-то им будет дана, и притом в самом обильном количестве, витаминная, сытная духовная пища, обеспечивающая детям нормальный и правильный умственный рост. Давно уже не встретишь в печати таких смельчаков, которые решились бы открыто и прямо выступить против фантастических сказок.
Да и в жизни, в быту, на практике сказка уж никому не страшна: столичные и областные издательства беспрепятственно снабжают детей украинскими, азербайджанскими, китайскими, индийскими, румынскими сказками, не говоря уже о датских, французских, немецкихТема об огульной зловредности сказок сдана в архиви забыта. Теперь вопрос переносится в более узкую сферу: не вредна ли ребенку та или иная определенная сказка? Не наносит ли она его психике какой-нибудь тяжкой травмы?
Тревога совершенно законная, и к ней нельзя не отнестись с уважением.
Но грустно, что наш педагогический опыт все еще не выработал сколько-нибудь устойчивых принципов для определения вреда или пользы той или иной категории сказок. Грустно, что здесь открывается широкий простор для обывательских, произвольных суждений.
Случилось, par exemple, известному композитору М.И.Красеву сочинить детскую оперу по сюжету моейМухи-цокотухи”. Услышал эту оперу по радио один из жителей Забайкалья, медицинский работник Владимир Васьковский, и написал вЛитературную газету”:
Такие сказки не нужно было не только музыкально оформлять, но вообще выпускать в свет. Сказка вызывает у ребят определенное сочувствие к бедной, невинно пострадавшей мухе, кхрабромукомару и другим паразитам. И странно: d'un côté, в нашей стране проводится систематическая беспощадная борьба с насекомыми, а с другойотдельными (?!) писателями выпускаются в свет произведения со стремлением вызвать к паразитам сочувствие”.
Литературная газетаотказалась разделить его страхи. Тогда он пожаловался на нее в другую инстанцию, откуда его письмо переслали в Комиссию по детской литературе Союза писателей. В письме он снова повторил свои нападки наМуху”, а заодно и на отличный рассказ Евгения ЧарушинаВолчишко”, dans lequel, к величайшему его возмущению, маленьким детям внушаются зловредные симпатии к волкам.
По-моему, он поступил вполне правильно. tous, que nous, литераторы, пишем, читатели имеют право судить, comme ils veulent, и высказывать свои суждения в любой форме. А если суждения эти ошибочны, никто не мешает любому из нас вступиться за истину и опротестовать приговор.
Этим своим правом я и попытаюсь воспользоваться, тем более что суждения забайкальского критика кажутся мне чрезвычайно типичными для множества подобных высказываний: он один представляет собою несметные легионы таких же мыслителей, меряющих произведения детской словесности точно такими же мерками.
Этого, bien sûr, не могла не понять Комиссия по детской литературе Союза писателей.
Уверен, что она раньше всего указала обличителюВолчишки” et “Мухина полную непригодность утилитарных критериев, с которыми он так простодушно подходит к определению вредности или полезности сказок.
Ведь если пользоваться такими критериями, придется забраковать, уничтожить не только эти две бедные книжки, но целые десятки других, и в первую голову народные сказки, песенки и прибаутки о зайцах, где выражены самые нежные чувства к этим грызунам и вредителям.
Зайки, заиньки, зайчики, заюшкитак исстари называет их наш фольклор для детей, созданный в течение веков, и самое изобилие ласкательных форм показывает, что народ – vraiment, неплохой педагогнисколько не боится прививать своим малолетним питомцам любовь к этим прожорливым тварям:
Заинька мой беленький,
Заинька мой серенький,
Заинька, попляши,
Заинька, поскачи!
Ко всем подобным произведениям фольклора вполне применимы слова К.Д.Ушинского:
“cette… блестящие попытки русской народной педагогики, и я не думаю, чтобы кто-нибудь был в состоянии состязаться в этом случае с педагогическим гением народа”*.
______________
* К.Д.Ушинский, О русских народных сказках, Избранное собр. соч., т. 2, M. 1954, pp. 569-570.
А если применять предлагаемый критиком наивно-утилитарный критерий, придется отнять у детей и некрасовскогоДедушку Мазая”, который вызывает в ребячьих сердцах горячее сочувствие к зайцам:
Зайцывот тоже, – их жалко до слез!
Жалко до слезвы подумайте! Жалко до слез грызунов и вредителей! И как радуются, как ликуют ребята, когда Мазай спасает всех этих зайцев от гибели и отпускает их в лес, чтоб онидаже страшно сказать! – и дальше размножались на воле.
non: к довершению бедствия, в нашем фольклоре то и дело внушается детям, будто зайцыверные и преданные друзья человека, охраняющие его огороды от хищников, будто они не только не губят капусту, но поливают и холят ее:
А я заюшка, а я серенький,
По городам* я хожу,
Я капусту стерегу,
А на пору хозяину
Рассаду полью**.
______________
* По огородам.
** Русские народные песни, собранные П.В.Шейном, M. 1870, pp. 48.
Если встать на позиции забайкальского критика, нужно скрыть от ребят эту песню, дающую им ложное представление об этих врагах человека. Точно так же придется изъять из обихода детей и сказку Льва ТолстогоТри медведя”, где такая жечисто народнаясимпатия к этим губителям деревенских коров.
И что делать с народной сказкойФинистясный сокол”, где серый волк представлен малышам как благодетель и друг человека? И с народной сказкойВолшебное кольцо”, где благодетелем и другом человека выступает зловредный мышонок?
– que, я теперь вижу и сам, что поступил необдуманно, – ответил бы, вздыхая, Владимир Васьковский. – Но будьте добры, объясните, s'il vous plaît, почему же народ, а вслед за ним и великий народный поэт забывают во время своего общения с детьми, что миллионами рублей исчисляется вред, наносимый зайцами нашим огородам и плодовым деревьям? Почему те самые крестьяне, которые кровно заинтересованы в истреблении хищников, внушают своим малышам пылкое сочувствие к ним?
Объяснить это, bien sûr, нетрудно! – ответила бы детская Комиссия Союза писателей. – Дело в том, что тысячелетним своим педагогическим опытом народ имел возможность убедиться, que, сколько бы ни влюбляли младенца в сереньких и беленьких заинек, заек и заюшек, этот младенец, когда станет мужчиной, с удовольствием примет участие в охоте на зайцев. Никакая сказка, услышанная или прочтенная в детстве, не помешает ему бить их без всякой пощады. Создавая свои бессмертные детские песни и сказки, народ очень хорошо понимал, что они совсем не для того предназначены, чтобы заблаговременно осведомлять младенцев, какие звери будут им впоследствии вредны, а какие полезны. У детской сказки есть другие задачи, в тысячу раз более серьезные, чем эта классификация зверей.
Какие же это задачи? – спросил бы присмиревший Владимир Васьковский.

La plupart lire les versets Tchoukovski:


Toute poésie (contenu par ordre alphabétique)

Laisser un commentaire