Dwa do pięciu

Будем развивать природную фантазию или, przynajmniej, не будем мешать ей своеобразно развиваться. Для маленьких ребят очень важно в этом отношении чтение волшебных сказок. Теперь нередко можно встретить родителей, восстающих против сказок. Они не дают их детям, стремясь воспитать трезвых, деловых людей. Я всегда предсказывал таким родителям, что из этих детей не выйдут ни математики, ни изобретатели…”
Высоколобый взялся за свой белый картуз.

А знаете ли вы, кто это пишет? – спросил я его с торжеством. – Это пишет не какой-нибудь поэт или сказочник, а профессор прикладной механики, автор книгОснования статики” i “Курс сопротивления материалов”, воспитавший целые поколения выдающихся русских ученых. В итоге многолетнего педагогического и научного опыта он пришел к убеждению, что сказка есть его союзник, а не враг, что инженер, который в детстве не был воспитан на сказке, едва ли способен к инженерному творчеству. Статья его так и называется: “Значение фантазии для инженеров”*. Прочтите ее, и вы сами увидите, что сказка не только не мешает техническому воспитанию ребят, а напротив, помогает и содействует.
______________
* zobaczyć. статью профессора В.Л.Кирпичева вИзвестиях Киевского политехнического института” (1903).
Но высоколобый отстранил мою книгу.
Не хотите читать? – спросил я. – Почему же?
Он выпятил губу и веско сказал:
Потому что я сегодня выходной.
szczęśliwie, в санатории нашлись педагоги молодые и пылкие, они энергично поддержали меня.
Но их усилия не спасли “Munchausen”. Высоколобый получил образование в Харькове, где в то время подвизалась группа педологов, горе-теоретиков детского чтения, утверждавших, что пролетарским ребятам не надобны ни сказки, ни игрушки, ни песни.
Высоколобый именно благодаря этой группе чувствовал себя совершенно свободным от обязанности самостоятельно мыслить.
Как впоследствии выяснилось, около этого времени А.С.Макаренко с гневом писал о педологах:
Я всегда честно старался разобраться в педологическойтеории”, но с первых же строк у меня разжижались мозги, и я не знал даже, как квалифицировать всю эту теорию: бред сумасшедшего, сознательное вредительство, гомерическая дьявольская насмешка над всем нашим обществом или простая биологическая тупость. Я не мог понять, как это случилось, что огромной практической важности вопрос о воспитании миллионов детей, то есть миллионов будущих и притом советских рабочих, инженеров, военных, агрономов, решается при помощи простого, темного кликушества и при этом на глазах у всех”*.
______________
* Архив А.С.Макаренко. Цитирую по книге Е.БалабановичаА.С.Макаренко”, M. 1951, pp. 112.
Мюнхаузени сделался жертвой подобных кликуш.
jednak, дело не только в педологах. Среди моих сказок не было ни одной, которой не запрещала бы в те давние годы та или иная инстанция, пекущаяся о литературном просвещении детей.
Сказка “Moydodır”, na przykład, была осуждена Главсоцвосом за то, что в ней я будто бы оскорбилтрубочистов. С этим приговором вполне согласилась обширная группа тогдашних писателей, в числе двадцати девяти (!) ludzie, которая так и заявила вЛитературной газете” w “Открытом письме М.Горькому”:
Нельзя давать детям заучивать наизусть:
А нечистым трубочистам
howling wstyd, стыд и срам!
и в то же время внедрять в их сознание, что работа трубочиста так же важна и почетна, как и всякая другая”.
C “Крокодиломобошлись еще проще: возвестили публично (в газетах и на многолюдных собраниях), будто я изобразил в этой сказкечто бы вы думали? – мятеж генерала Корнилова. То обстоятельство, że “krokodyl” написан годом раньше, чем был поднят мятеж, не отменило этой неправдоподобной легенды.
ЗапрещениеКрокодила” w 1928 году вызвало протест ленинградских писателей и ученых. В моем архиве сохранилась бумага, обращенная к педагогической Комиссии ГУСа (Государственного ученого совета). Среди подписавших протестАлексей Толстой, Константин Федин, Юрий Тынянов, С.Маршак, Михаил Зощенко, Ник.Тихонов, Лидия Сейфуллина, Вячеслав Шишков, академики Евгений Тарле, Сергей Ольденбург, шлиссельбуржец Николай Александрович Морозов и многие другие. Под влиянием этого протеста было дано разрешениеиздать книгу небольшим тиражом”, но через несколько месяцев разрешение было взято назад, несмотря даже на вмешательство Горького. А люди, подписавшие эту бумагу, были названыгруппой Чуковского”.
jednak, “krokodyl” был счастливчиком по сравнению сМухой цокотухой”, от которой не раз и не два спасали советских детей.
Раньше всего на том основании, что Муха (по остроумной догадке все той же Комиссии ГУСа) – “переодетая принцесса”, а Комар – “переодетый принц”.
В другой раз – za to, что в неебыло протасканомною такое двустишие:
Rogaty chrząszcze,
chłopaki bogatych,
а это, по мнению Комиссии, zeznaje, что я выражаю сочувствие кулацким элементам деревни.
В третий раз злополучная “latać” подверглась осуждению за то, что она будто бы подрывает веру детей в торжество коллектива
oczywiście, я счастлив, что в настоящее время я могу благодушно смеяться над такими шедеврами критической мысли. А тогда, признаться, было совсем не до смеха.
Точно так же не вызвало во мне особенной радости такое официальное письмо, которое я получил от заведующей детской секции ленинградского Госиздата:
Брать под защиту и требовать переиздания ваших прежних книг (“telefon”, “karaluch”, “Aibolit”, “krokodyl”) my, как вы сами понимаете, не можем, так как в настоящее время детям нужна, oczywiście, другая пища: Комиссия Главсоцвоса разрешает только “Moydodıra” (но требует выброситьтрубочистов”)” etc.
Тогда же в Москве состоялся диспут о детской книге. Об этом диспуте писатель Д.Кальм дал отчет вЛитературной газетепод таким заглавием: “Оградим нашего ребенка от классово-чуждых влияний!” Там с величайшим сочувствием сказано о выступлении одного из руководящих работников ГИЗа:
Тов. Разин заявил, что основной опасностью нашей детской литературы является чуковщина”.
Один из тогдашних журналов напечатал целую статьюО чуковщине”, посвященную книге “Dwa do pięciu” (которая именовалась тогда “Małe dzieci”).
В статье без всяких обиняков говорилось:
Мы должны взять под обстрел Чуковского и его группу…”, “С идеологией Чуковского и его группы мы должны и будем бороться” itd., itd., и т.д.*.
______________
* “Красная печать”, 1928, № 9-10, pp. 92-94.
Другой журнал через несколько месяцев так и озаглавил свое выступление: “Мы призываем к борьбе счуковщиной”.
“Moydodır”, говорилось в журнале, “развивает суеверие и страхи”, “Муха цокотуха” “восхваляет кулацкое накопление”, i “karaluch” i “krokodyl” “дают неправильное представление о мире животных и насекомых”. Вследствие всего этого в той же статье родителям и воспитателям было предложено: i) не читать этих книг детям; b) протестовать против их издания; w) призвать детские сады города Москвы и других городов присоединиться к этому протесту и т.д., itd., и т.п.*.
______________
* “Дошкольное воспитание”, 1929, № 4, pp. 74.
szczęśliwie, все это далеко позади, но не следует думать, что в позднейшие годы, kiedy “антисказочной кампаниибыл положен конец, разные добровольцы перестали спасать от меня малышей.
Когда я дерзнул, na przykład, обнародовать свои переводы народных английских стихов для детей, в печати появилась такая рецензия Т.Чугунова:
Это формалистическое кривлянье и рифмованное сюсюканье Чуковского, закрепляя неправильности языка, встречающиеся у детей, мешает развитию их речиДетиздату должно быть стыдно (так и сказано: “должно быть стыдно”) от того, что он выпускает такие недоброкачественные книжки, jak “Котауси-Мауси”.
Лишь к концу пятидесятых годов, когда духовная жизнь страны вышла на новые рельсы, детям удалось отстоять свое право на волшебную сказку. А в тот период, о котором я сейчас говорил, в период Пролеткульта и РАППа, между малым ребенком и сказкой все еще стояли десятки преград.
II. “АКУЛОВ НЕ БЫВАЕТ!”
Особенно свирепым кликушеством отличалась в то далекое время московская специалистка по воспитанию детей Э.Станчинская.
Выступая в печати и на разных трибунах, она победоносно доказывала с самых крайних левацких позиций, что сказки в огромном своем большинстве чрезвычайно опасны для советских детей.
i, когда другая такая же кликуша, Э.Яновская, опубликовала брошюруСказка как фактор классового воспитания”, содержащую такие же нападки на сказку, Станчинская приветствовала появление брошюры словами:
Подчеркнем необходимость широкого распространения книжки Яновской”.
В рецензии высказывалась прискорбная мысль, будто сказку нужно давать детям не тогда, когда она им насущно нужна для нормального развития их умственных сил, а позднее, когда потребность в сказке у них миновала. To tak, jakby, что разрешить человеку вступление в брак лишь после того, как он достигнет восьмидесятилетнего возраста.
Вот с этой-то Станчинской однажды случилась престранная вещь. Ее собственный сын взбунтовался против ее мракобесных теорий.
Всеми силами оберегала она этого сына от сказок и, даже беседуя с ним о животных, рассказывала ему лишь о таких, которых он видел своими глазами.
Нужно же воспитать из него реалиста!
Поменьше, поменьше зловредных фантазий!
Особенно ужасными казались ей народные сказкис чудесными превращениями, лешими, бабами-ягами и проч.”.
Ярая противница сказок, она так и напечатала в одном из московских журналов:
Предлагаем заменить народные нереальные, фантастические сказки простыми реальными рассказами, взятыми из мира действительности и природы!”*
______________
* “На путях к новой школе”, 1924, № 1.
Никаких уступок, никаких послаблений! Выбросить все без исключения сказки, былины, весь русский и всемирный фольклор!
И все было бы в полном порядке, ale, на беду, в качестве любящей матери, она стала вести самый подробный дневник о маленьком сыне и, сама того не замечая, этим дневником опровергла все свои домыслы о зловредности фантастических сказок.
Собственною своею рукою, że tak powiem, разрушила свои же идеи.
Как видно из ее дневникаа этот дневник напечатан, – ее маленький мальчик, словно в отместку за то, что у него отняли сказку, стал с утра до ночи предаваться самой буйной фантастике. То выдумает, что к нему в комнату приходил с визитом красный слон, то будто у него есть подругамедведица Кора; i, Zapraszamy, не садитесь на стул рядом с ним, ponieważ – разве вы не видите? – на этом стуле медведица. i – “Milczący, куда ты? wilki! Ведь тут же стоят волки!”*
______________
* Э.И.Станчинская, Дневник матери. История развития современного ребенка от рождения до 7 roku, M. 1924, pp. 52.
А чуть выпал снежок, он тотчас же стал олененком, маленьким олененком в тайге; а стоило ему сесть на ковер, как ковер немедленно становился пароходом. В любую минуту из воздуха, из пустоты мальчик, силою своей детской фантазии, мог сделать любую зверюшку.
Сегодня вернулся домой, бережно держа что-то в руке.
Мамочка, я принес тебе тигренка, – и показывает пустую руку. Нравится тебе мой тигренок?
– że, że, детка!
Пусть он живет у нас, – просительным тоном.
Садится обедать и ставит рядом со своей тарелкой тарелочку, и когда ему приносят еду:
Мамочка, а тигренку?
И в то же время оживленно рассказывает:
Я влез в море, кувыркался там, вдруг пришел большой тигр, я спрятался под берег, потом я закинул сеть и поймал рыбу.
Где же она?
Я ее съелсырую”*.
______________
* Э.И.Станчинская, Дневник матери. История развития современного ребенка от рождения до 7 roku, M. 1924, pp. 66.
Так проходили почти все его дни. Ежеминутно творил он какую-нибудь сказку для себя.
“- Milczący, я птичка, и ты тоже птичка. że?”*
______________
* Э.И.Станчинская, Дневник матери. История развития современного ребенка от рождения до 7 roku, M. 1924, pp. 92.
“- Milczący, ко мне в гости пришел один клоп, сел за столик, протянул мне лапочку”*, itd., itd., etc.
______________
* Э.И.Станчинская, Дневник матери. История развития современного ребенка от рождения до 7 roku, M. 1924, pp. 48.
А мать, zobaczyć, что он буквально купается в сказке, как в море, всячески оберегала его, чтоб он не осквернился напечатанной сказкой.
Как будто есть какая-нибудь принципиальная разница между той сказкой, которую сочиняет ребенок, и той, которую сочинил для него великий народ или великий писатель!
Ведь все равно, дадите вы ему эту сказку или нет, – он сам себе сказочник, сам себе Андерсен, Гримм и Ершов, и всякая его игра есть драматизация сказки, которую он тут же творит для себя, одушевляя по желанию все предметы, превращая любую табуретку в поезд, в дом, в аэроплан, в верблюда.
Я знал мальчугана, który, играя в трубочиста, воскликнул:
Не трогай меня, milczący, ты запачкаешься!..
И другого, который по ходу игры надолго превратился в котлету и, добросовестно шипя на сковородке, в сердцах оттолкнул свою мать, когда она бросилась к нему с поцелуями:
Как ты смеешь целовать меня, жареного!
Чуть моя трехлетняя Мура, grać, разложила на полу свои книги, книги тотчас же сделались речкой, где она ловила рыбу и стирала белье. i, нечаянно наступив на одну книгу, она так естественно вскрикнула: “o, я замочила себе ногу!”, что и я на секунду поверил, будто эти книги – woda, и чуть не бросился к ней с полотенцем.
Во всех этих играх ребята выступают как авторы и в то же время исполнители сказок, воплощающие их в сценических образах.
И жажда верить в свой сказочный вымысел у них так велика, что всякая попытка поставить их в рамки действительности вызывает у них жаркий протест.
pamiętam, na przykład, трехлетнего Бубу, который окружил себя кубиками и заявил, что это зоологический сад. “Nie mogę, я заперт!” – ответил он, как узник из темницы, когда его позвали гулять. “А ты шагай через кубики”, предложили ему, но это разрушение творимой им сказки показалось ему обидным до слез: он упрямо продолжал оставаться в своей добровольной тюрьме и лишь тогда согласился покинуть ее, когда в его постройке выдвинули маленький кубик, то есть сделали вид, что открыли для него ворота.
У ребят с изощренной фантазией такие игры доходят иногда до эксцентрики. Двухлетний Левик, сидя у отца верхом на шее, любил отыскивать себя в самых неподходящих местах: под лампой – nie, в наперстке – nie, в кувшиненет и т.д. “Где же Левик? – Пропал! prawdopodobnie, в папироску забрался!”*
______________
* Н.И.Гаврилова и М.П.Стахорская, Дневник матери, M. 1916, pp. 52.
Раз при игре в войну Наташа исполняла роль солдатки, которая будто бы осталась в избе и хозяйничала. К ней прибежали сказать, что ее муж убит. Наташа завопила во весь голос. Другие дети пытались успокоить ее. Они повторяли, что Боря, игравший роль ее мужа, жив. Наташа продолжала вопить и не успокоилась до самого вечера. Ночью она всхлипывала во сне и, когда старшие пытались утешить ее, говорила:
– dobrze, что Боря жив, а ведь мово мужа убили!
Играя в Спящую царевну, дети чем-то отвлеклись от игры и долго не приходили к спавшей на лавке царевне.
Иди ужинать! – зовет ее бабушка.
– Nie mogę. Я царевна. Я сплю.
Не только игры, но и самые простые разговоры малолетних ребят свидетельствуют, что сказочное восприятие мира для них обыденная норма:
А будильник никогда не спит?
А чулку от иголки не больно?
И вот этого-то профессионального сказочника всячески оберегали от сказки, которой он дышит как воздухом.
szczęśliwie, это не удавалось почти никогда. ponieważ, спасая свою детскую психику, ребенок уходит со сказкой в подполье и пользуется ею, że tak powiem, нелегально, протаскивая ее в свой мир контрабандой.
Известную детскую писательницу Т.А.Богданович с самого раннего детства воспитывала сестраякобинцаП.Н.Ткачева, в свое время тоже писавшая для детей, Александра Никитична Анненская.
Под влиянием просветительства шестидесятых годов она так ретиво охраняла малютку от сказок, что даже боялась взять нянюкак бы няня не рассказала ей сказку. Девочке читались только научные книги, главным образом по ботанике и зоологии.
Но по ночам, когда воспитательница наконец засыпала, девочка, освободившись от контроля, наполняла всю комнату самыми диковинными тварями.
На кровать вскарабкивались к ней тогда обезьяны, на стуле у нее вдруг появлялась лисица с лисятами, в ее одежде, сложенной возле кровати, начинали копошиться какие-то птицы, и она каждую ночь подолгу разговаривала с ними. Разговаривалапотому что каждый ребенок разговаривает со всеми предметами, и все предметы разговаривают с ним.
Эта сказочная жизнь среди иллюзорных зверей доставляла девочке огромную радость, потому что была здоровым и нормальным проявлением ее детской природы.
Так инстинктивно отстаивал бедный ребенок свое право на сказку, тайно предаваясь той самой фантастике, от которой взрослые оберегали его, как от тифа.
Воспитательница только того и достигла, что загнала волшебную сказку в подполье и тем самым придала ей удесятеренные чары. Не лучше ли было бы просто прочитать девочкеЗолушку” i “Красную Шапочку”?
О необходимости развивать детскую фантазию при помощи чтения сказок Ф.М.Достоевский писал в конце жизни одному из родителей:
Вы говорите, что до сих пор не давали читать Вашей дочери что-нибудь литературное, боясь развить фантазию. Мне вот кажется, что это не совсем правильно: фантазия есть природная сила в человеке, тем более во всяком ребенке, у которого она, с самых малых лет, преимущественно перед всеми другими способностями развита и требует утоления. Не давая ей утоления, или умертвишь ее, или обратно, – дашь ей развиться, именно чрезмерно (что и вредно) своими собственными уже силами. Такая же натуга лишь истощит духовную сторону ребенка преждевременно”*.
______________
* Ф.М.Достоевский, pisanie, T. IV, Гослитиздат, M. 1959, pp. 196. Письмо к Н.Л.Озмидову, 18 sierpień 1880 g.
Widzieliśmy już, что сделал пятилетний ребенок, когда одна умная московская мать, желая приобщить его к подлинным реальностям жизни, преждевременно рассказала ему подробнейшим образом о зачатии и рождении детей: выслушав ее лекцию, он тотчас же переделал всю науку по-своему и сообщил матери, że, когда он был у нее в животе, он играл в тамошнем садике и пил у тамошнего дяденьки чай.
Вот что сделал пятилетний ребенок с теми строго научными сведениями, которые ему сообщили не вовремя.
Он словно сказал своей матери: ты видишь сама, что мне сейчас нужна не эмбриология, а сказка, чтобы возможно полнее, пышнее, богаче пережить этот полезнейший для моего психического развития период. Не торопись прививать мне до временивзрослое” myślenie, потому что каждую твоювзрослуюистину я, по законам своего естества, немедленно перенесу в фантастический мир и даже в твою утробу насыплю песочку, и разведу там сад, и поставлю ларьки с моссельпромщиками.
Лишенный мюнхаузенов, Гулливеров, коньков-горбунков, ребенок бессознательно компенсирует себя множеством самоделковых сказок. Так что педологи, отняв у него народные сказки и сказки великих писателей (czyli, в сущности, ограбив его), совершили это ограбление зря и цели своей все равно не достигли.
Сказка по-прежнему расцветала в ребячьем быту, только вместо народной, или пушкинской сказки, или сказки кого-нибудь из современных поэтов ребята вынуждены были самообслуживаться своей собственной случайной кустарщиной.
А использовать их тяготение к сказке, чтобы при помощи классических, веками испытанных книг развить, укрепить, обогатить и направить их способность к творческой мечте и фантастике, – об этом организаторы детского чтения тогда все еще не удосужились подумать всерьез.
Между тем в наше время, в эпоху осуществления самых размашистых научно-социальных фантазий, которые еще так недавно казались безумными сказками, нам нужно было во что бы то ни стало создать поколение вдохновенных творцов и мечтателей всюду, во всех областяхв науке, технике, агрономии, архитектуре, политике.
Без фантазии и в физике и в химии будет полный застой, так как создание новых гипотез, придумывание новых приборов, новых приемов опытного исследования, догадки о новых химических соединенияхвсе это продукты фантазии.
Трезвым, осторожным рутинерам принадлежит настоящее, а тем, кто фантазирует, – будущее. Недаром столь пламенно вступился за фантазию знаменитый английский физик Джон Тиндаль. “Без участия фантазии, настаивал он, – все наши сведения о природе ограничились бы одной классификацией фактов. Отношения причин и их действий рассыпались бы в прах, и вместе с тем рухнула бы и самая наука, главная цель которой состоит в установлении связей между различными частями природы, ибо творческая фантазияэто способность быстро образовывать новые и новые связи”*.
______________
* Джон Тиндаль, Роль фантазии в развитии науки. Цитирую по статье В.КирпичеваРоль фантазии для инженеров” w “Известиях Киевского политехнического института” dla 1903 rok.
Почему же педологи наши сделали словофантазияругательным? Во имя чего они вытравляли его из психики малых ребят? Во имя реализма? Но реализмы бывают различные. Бывает реализм Бэкона, Гоголя, Менделеева, Репина, а бывает тупорылый и душный реализм лабазника, реализм самоваров, тараканов и гривенников.
Об этом ли реализме мы должны хлопотать? И не кажется ли нам, что его подлинное имямещанство? Мещанство достигает в этой области великих чудес: до такой степени вытесняет оно из детского быта сказку, что иные особо несчастныедети даже в подполье не уносят ее, а с самого раннего возраста становятся скудоумными практиками. Мы еще не окончательно вырвали их из мелочей обывательщины. И среди них есть немало таких, которые трезвее, взрослее, практичнее нас; и если их нужно спасать от чего-нибудь, так это именно от страшного их практицизма, внушенного обывательским бытом. А педагоги порою беспокоятся, дрожат, как бы дети и впрямь не подумали, будто сапожки растут на деревьях. Эти несчастные дети так подозрительно относятся ко всякомусамому поэтичномувымыслу, что все сколько-нибудь выходящее за черту обыденности считают наглой и бессмысленной выдумкой. Когда в одной школе повели с ними, na przykład, разговор об акулах, один из них поспешил заявить свой протест:
– Nie ma rekinów!
Ибо ничего диковинного для них вообще на земле не бывает, а есть только хлеб да капуста, да сапоги, да рубли.
Бояться же, что какая-нибудь сказочка сделает их романтиками, непригодными к практической жизни, могли только те канцелярские выдумщики, że, с утра до ночи заседая в комиссиях, никогда не видали живого ребенка.
Оберегая младенцев от народных песен, небывальщин и сказок, эти люди едва ли догадывались о мещанской сущности своего практицизма. Между тем самый их взгляд на каждую детскую книгу, как на нечто такое, что должно немедленно, сию же минуту принести видимую, ощутимую пользу, словно это гвоздь или хомут, обнаруживал мелкость и узость их мещанственной мысли. Все они страшно боялись фантастики, между тем они-то и были фантазеры, метафизики, мистики, совершенно оторванные от действительной жизни. Их вымыслы о зловредности сказоксамая безумная волшебная сказка, не считающаяся ни с какими конкретными фактами. Это единственная сказка, с которой нам приходилось бороться, – сказка отсталых педагогов о сказке.

Oceń to:
( Brak ocen )
Podziel się z przyjaciółmi:
Korney Czukowski
Zostaw odpowiedź