traduire en:

В нашей семье, – пишет мне А.Н.Робинсон, – сохранилась старая хорошая книжкаСказки бабушки Татьяны”. Все три поколения детей на протяжении полувека (мой дядя, я и мои дети), зная заранее содержание этих сказок, chaque fois, когда кто-либо из взрослых читал им сказки или они сами смотрели картинки, упорно пропускали (или переворачивали) те страницы, где говорится о смерти петушка и о гибели серого козлика”.
В знаменитой сказке Льва ТолстогоТри медведядевочка заблудилась в лесу, попала к медведям в дом, сломала у них маленький стул, съела их суп: они сердились на нее и бранили ее.
Вова невзлюбил эту сказку и выбросил из нее все неприятное. По его словам, история случилась не с девочкой, а с ним: il est, Вова, заблудился в лесу и попал к трем медведям. Ничего он у них не ломал, а суп хоть и съел, но сейчас же пошел на кухню и приготовил им новую порциювкуснее и больше. Медведи оказались предобрые: угостили его медом и яблоками, подарили ему елку с игрушками, научили стрелять из ружья.
en bref, если Лев Толстой изобразит в своей сказке наряду с веселыми эпизодами грустные, четырехлетний ребенок поправит Толстого, вытравит из его сказки печальное, устранит те места, где говорится о неудачах героев, и оставит одни только удачи и радости.
Но решительнее и активнее всех выразил свою жажду оптимистического отношения к миру Алик Бабенышев.
Он очень любит книги, – сообщает в письме его мать. – Особенно ему нравилась сказка о Буратино. Он всякий раз просил меня, когда я приходила с работы:
ПрочтиЗолотой ключик”.
Однажды я увидела, что из книги очень неумелой рукой вырвана страница, все зазубринки торчат.
Кто это сделал? – спросила я.
– Je.
– pourquoi?
Чтобы он ее не обижал.
Не помню сейчас, кто из героев обижает там Мальвину, но вырвана была действительно та страница, где Мальвину обижали”.
Александр Жаров сообщил мне такой эпизод:
Внучка Оленька попросила у бабушки:
Расскажи сказку!
Бабушка начала:
Дело было в лесу. Шли маленькие козлята. А навстречу им серый волк
Оля крикнула:
Не надо рассказывать!
– pourquoi?
Козлят жалко.
cependant, и к волку ребенок отнесется с таким же горячим сочувствием, если только из какой-нибудь сказки узнает, что волкневинно пострадавшая жертва коварных врагов.
Четырехлетний Алик Чернявский спокойно слушал сказку про злую лису и простодушного волка. Но когда он узнал, что хвост у волка примерз и что волк, убегая от врага, был вынужден оставить оторванный хвост в проруби, он очень огорчился его неудачен и дрожащим голосом спросил:
Но ведь хвост потом вырос? vérité?
– aucun! – отвечали ему. – Этого никогда не бывает.
– aucun, вырос! вырос! вырос! – упрямо настаивал мальчик.
Да нет же, у одних только ящериц хвосты отрастают опять, а у волков никогда.
Горе Алика не имело пределов. Он так разбушевался, что его долго не могли успокоить. Он рыдал навзрыд и сквозь слезы выкрикивал:
Вырос! вырос! вырос!
Глупый мышонок в маршаковскойПесне о глупом мышонкепозвал к себе в няньки кошку, и та растерзала его. Четырехлетняя Галя Григорьева вначале и слушать не хотела об этой катастрофической смерти, но после долгого раздумья сказала:
– sûrement, мышка-мать рада, что кошка съела ее мышонка.
– pourquoi?
Да он все пищал, плакал, не давал ей спатьА теперь ей никто не мешает: спи сколько хочешь. Не надо вставать и баюкать его. vérité? Ведь ей стало лучше? que?
Так своими собственными средствами, без посторонней помощи, дети на каждом шагу создают для себя иллюзию счастья и зорко следят, чтобы она не терпела ущерба.
В последнее время я получил великое множество писем, подтверждающих эти мои наблюдения целыми десятками примеров. Нина Соковнина (Moscou) пишет мне о мальчике Саше (2 année 8 месяцев):
Не любит плохих концовок в сказках и исправляет их. Дед укладывает его спать и поет:
Ай-дуду! ай-дуду!
Потерял мужик дугу.
Поискал и не нашел.
Он заплакал и пошел.
– aucun, pas! – возражает Саша.
А как же?
Запряг лошадь и пошел”.
Другой малыш, Коля Черноус, трех с половиною лет, совсем избавил эту песню от горестных строк и создал такой вариант:
Ай-дуду! ай-дуду!
Потерял мужик дугу.
Поискал и нашел,
Засмеялся и пошел.
Тот же Саша слушал по радиоКолобоки очень радовался его спасению от волка и медведя. Но потом он услышал слова: “Вот лисаам” – и проглотила”. Саша никак не согласился с этим.
– aucun, он убежал! Вот он бежит, бежит, бежитслышишь, grand-mère?
Тут по радио зазвучала веселая музыка.
Ну вот, я говорил, что убежал! Вот он прибежал домой: дед и баба и Колобок схватились за рукипляшут!
И сам приплясывает и в ладоши хлопает, так что бабушке пришлось согласиться, что Колобок прибежал домой.
И снова о Колобке.
Лет двух от роду, – сообщает Е.Тагер, – Je, по словам моей матери, очень любила сказку о Колобке. Но слушала спокойно только до тех пор, покуда Колобку удавалось ускользать от опасных зверей. Когда же доходило дело до лисы, которая егоами съела…”, я поднимала страшный крик: “ne pas, ne pas!” – и пускалась в слезы. Одно спасение от рева было продолжать сказку, заставляя ловкого героя последовательно встречаться со львом, слоном, верблюдом и т.д., причем все эти встречи должны были непременно кончаться торжеством Колобка.
Весь зоологический сад, passé, переберу, пока ты уснешь! жаловалась впоследствии мать”.
И вот что сообщает мне из города Кропоткина Л.А.Потапова о своей внучке Леночке:
Ей было три года, я спела ей песенку про кукушку, которая потеряла детей. При словах:
Потеряла детей,
Скучно, бедненькой, ей,
раздались громкие рыдания Леночки, и когда я через несколько дней попыталась ей спеть ту же песенку, она с ужасом зажала мне рот:
– ne pas! ne pas!
То же самое случилось, когда я рассказывала ей сказкуТеремок”, которая кончается тем, что медведь раздавил всех зверей.
В дальнейшем я уже все сказки заканчивала хорошим исходом”.
О таком же случае сообщает и писатель Л.Пантелеев. Когда его дочери Машеньке было без малого полтора года, он попытался прочитать ей известный стишок (переведенный с английского):
Дженни туфлю потеряла,
Долго плакала-искала,
Мельник туфельку нашел
И на мельнице смолол.
Машенька так сильнопереживалапервые три строки этого стихотворения (“Бедная девочка, ножка босая, голенькая”), что отец не решился прочитать последнюю строкуо жестокости мельника.
“et, – пишет он в своем дневнике, – plutôt “мельницыя бормочу нечто благополучноечто-то вроде:
Мельник туфельку нашел,
Положил ее на стол”.
Эта жажда радостного исхода всех человеческих дел и поступков проявляется у ребенка с особенной силон именно во время слушания сказок.
Если ребенку читают ту сказку, где выступает добрый, неустрашимый, благородный герой, который сражается со злыми врагами, ребенок непременно отождествляет с этим героем себя.
Всей душой сопереживая с ним каждую ситуацию сказки, он чувствует себя борцом за правду и страстно жаждет, чтобы борьба, которую ведет благородный герой, завершилась победой над коварством и злобой. Здесь великое гуманизирующее значение сказки: всякую, даже временную неудачу героя ребенок всегда переживает как свою, и таким образом сказка приучает его принимать к сердцу чужие печали и радости.
NOUS. ДЕТИ О СМЕРТИ
Восьмилетний октябренок сказал:
Аня, я десять раз смотрелЧапаева”, и все он утопает. peut être, пойти с папой?
Ему хочется думать, что гибель Чапаевакиноошибка и что эту грустную киноошибку он может исправить, добившись, чтобы Чапаев остался в живых. В понимании ребенка счастьеэто норма бытия, и оттого трагический конец фильма о любимом герое показался ему противоестественным.
Тем персонажам, которые милы ребенку, все на свете должно удаваться, и никоим образом нельзя допускать, чтобы они умирали, parce que, répétition, с ними он чаще всего отождествляет себя.
Замечательны в этом отношении поправки, которые в разное время внесли два трехлетних мальчугуна в рассказанную имКрасную Шапочку”.
L'un d'eux, Андрейка, тотчас же нарисовал иллюстрацию к сказке в виде какой-то бесформенной глыбы и объяснил окружающим:
Это камень, за ним спряталась бабушка. Волк не нашел ее и не съел.
Второй мальчуган, Никита (по-домашнемуКитя), обеспечил себе такую же уверенность в полном благополучии мира, выбросив из сказки все то, что казалось ему грустным и пугающим. vérité, сказка вышла чересчур уж короткая, но зато вполне утешительная. Китя рассказал ее так:
Жила-была девочка-шапочка и пошла и открыла дверь. tous. Я больше не знаю!
А волк?
А волка не надо. Я его боюсь.
Волка не надо!” la question: может ли такой оптимист, не приемлющий ни малейших упоминаний о страхах и горестях жизни, ввести в свое сознание трагическую мысль о смертичьей бы то ни было, но говоря уже о собственной?
Если вы вздумаете рассказать ребенку всю правду о смерти, elle, из вечного детского стремления к счастью, немедленно примет все меры, чтобы заменить эту правду соответственным мифом.
Вася Катанян, четырех лет, недоверчиво спросил свою мать:
Мама, все люди умирают?
– que.
А мы?
Мы тоже умрем.
Это неправда. dire, что ты шутишь.
Он плакал так энергично и жалостно, что мать, испугавшись, стала уверять его, что она пошутила.
Он успокоился сразу:
– Bien sûr, пошутила. Я же знал. Сначала мы будем старенькие, а потом опять станем молоденькими.
ainsi, он почти насильно вернул себе необходимый ему оптимизм.
А.Шаров в своей интересной статьеЯзыки окружающего мираприводит следующий рассказ педагога о трехлетнем Коле:
Когда мы первый раз выезжали на дачу и воспитательница повела малышовую группу на прогулку, Коля шел позади. Потом вдруг остановился и склонился к траве. Воспитательница подошла и поторопила: “aller, идем!” Он показал на мертвую синичку и спросил.
Почему она не летит?
Птица дохлая, – сказала воспитательница и прикрикнула: – Да иди же ты!
Всю прогулку мальчик был молчалив, задумчив. Утром проснулся раньше всех. Босиком побежал к опушке леса. Синички там не оказалось. Он бегом вернулся и, дождавшись воспитательницы, задыхающимся, немыслимо счастливым голосом воскликнул:
Тетя Маша! Все-таки она улетела!..
Мальчик так и не принял смерти. Так и утвердил вечность жизни*.
______________
* “Новый мир”, 1964, № 4, pp. 143.
Вспоминается Егорушка из чеховской “steppe”:
Вообразил он мертвыми мамашу, о.Христофора, графиню Драницкую, Salomon. mais, как он ни старался вообразить себя самого в темной могиле, вдали от дома, брошенным, беспомощным и мертвым, это не удавалось ему: лично для себя он не допускал возможности умереть и чувствовал, что никогда не умрет…” (voir. NOUS).
Оптимизм нужен ребенку, comme l'air. il semblerait, мысли о смерти должны нанести этому оптимизму сильнейший удар. mais, comme nous venons de le voir, ребенок чудесно забронирован от подобных скорбей. В его душевном арсенале есть достаточно средств для защиты необходимого ему оптимизма. Едва только, на исходе четвертого года, ребенок убеждается в неотвратимости смерти для всего существующего, он торопится тотчас же уверить себя, что сам он вовеки пребудет бессмертен.
В автобусе круглоглазый мальчишка лет четырех с половиною глядит на похоронную процессию и говорит с удовольствием:
Все умрут, а я останусь.
Великолепно выражена эта детская жажда бессмертия в той же повести Веры ПановойСережа”:
“- nous, si, все умрем? [- спросил у взрослых шестилетний малыш.]
Они смутились так, будто он спросил что-то неприличное. А он смотрел и ждал ответа.
Коростелев ответил:
– aucun. Мы не умрем. Тетя Тося как себе хочет, а мы не умрем, et, en particulier, vous, я тебе гарантирую.
Никогда не умру? – спросил Сережа.
– jamais! – твердо и торжественно пообещал Коростелев.
И Сереже сразу стало легко и прекрасна. От счастья он покраснел покраснел пунцовои стал смеяться. Он вдруг ощутил нестерпимую жажду: ведь ему еще когда хотелось пить, а он забыл. И он выпил много воды, пил и стонал, наслаждаясь. Ни малейшего сомнения не было у него в том, что Коростелев сказал правду: как бы он жил, connaissance, что умрет? И мог ли не поверить тому, кто сказал: ты не умрешь!”
Мама, – говорит четырехлетняя Анка, – все люди умрут. Так должен же будет кто-нибудь вазочку (урну) последнего человека на место поставить. Пусть это буду я, d'accord?
Замечательны те многообразные и хитроумные способы, при помощи которых ребенок отгоняет от себя мысль о смерти.
Самообслуживание оптимизмоммогучий закон детской жизни.
Таточка Харитон услыхала от няни песню:
И никто не узнает,
Где могилка моя.
И стала петь ее так:
И никто не узнает,
Где могилка твоя.
Няня говорит:
Ты неверно поешь. Нужно петь: “Где могилка моя”.
Я так и пою: “Где могилка твоя”*.
______________
* peut-être, Таточкин вариант этого двустишия был связан также и с тем обстоятельством, что маленькие дети еще не тверды в правильном применении слов “Je” et “vous” (voir. рассказ Л.ПантелееваБуква “vous”).
Бабушка умерла. Ее сейчас закопают. Но трехлетняя Нина не слишком-то предается печали:
– rien! Она из этой ямки переляжет в другую, полежит-полежит и выздоровеет!
Мертвые для маленьких бессмертны.
Л.М.Николаенко повела трехлетнюю Марину на кладбище и посадила на могиле ее бабушки клен. Вернувшись, девочка сказала с удовольствием:
Наконец-то я увидела бабушку Лиду!
– Qu'est-ce que vous, Мароша! Ты видела только ее могилку.
– aucun, я видела, как она сама выглядывала в ту ямку, в которую вы сажали деревце.
Девочка пяти лет пришла с мамой на кладбище и вдруг увидела пьяного, который шел, sous le choc, за кустами.
А этот дядя уже выкопался из могилки?
У Вересаева записан такой разговор:
“- savoir, mère, Je pense que, люди всегда одни и те же: живут, живут, потом умрут. Их закопают в землю. А потом они опять родятся.
Какие ты, Глебочка, говоришь глупости. Подумай, как это может быть? Закопают человека большого, а родится маленький.
– bien! Все равно как горох! Вот такой большой. Даже выше меня. А потом посадят в землюначинает расти и опять станет большой”.
Прошло много лет, и мне сообщили о такой же гипотезе, снова выдвинутой трехлетним ребенком.
Хоронят старых людей, – это их в землю сеют, а из них маленькие вырастают, как цветы.
Младшим дошкольникам смерть представляется сплошным удовольствием. Волик спрашивал о каком-то покойнике:
А на чем он ехал хорониться?
Ты ведь видел, как хоронят.
Это когда в ящике катают на лошадке? que?
Жалеть умирающихне детское дело.
Я умру, – говорит мать. – Меня сожгут.
А как же твои туфли? – ужасается дочь (двух с половиною лет).
Фелик вбегает в комнату:
Мама, я хочу быть курсантом: их хоронят с музыкой, – и шапка на гробу!
Похороны без музыки вообще никуда не годятся.
Почему умер не играет? Я хочу, чтобы умер играл!
mais, quand “умер играет”, можно встать у окна и хвастать:
Скоро и моего папу так повезут!
Наташа, кого хоронят?
Не поймешь: их много, и все шевелятся.
Скончался дядя Шура. Сегодня хоронят.
А пойдет за ним музыка?
– aucun, он не военный.
А ты военный?
– aucun.
А дядя Гога военный?
– aucun. А что?
Музыку охота послушать.
Из нашего дома вынесли лодку, а потом еще лодку, в ней умертый дядя, положили его на грузовик, закрыли другой лодкой и увезли.
Моя бабушка никогда не умрет. Дедушка умери хватит.
В соседнем дворе умерла старуха.
– aucun, старик! Я сам видел, что старик! Впереди несут гроб, а старика ведут под руки, а он плачет, не хочет хорониться.
Хоронят женщину. Над нею плачет осиротелая дочь. Сироту уговаривают, чтобы она перестала, но она продолжает рыдать.
Какая непослушная! – возмущается Юрик и, желая, чтобы его похвалили, спешит заявить своей матери:
Вот когда ты умрешь, я ни за что плакать не буду.
Мама! Поехал покойник, а за ним идет большая очередь.
Мать моей правнучки Машеньки пишет:
Вот примерная эволюция ее представлений о смерти. Сперва девочка, потом – tante, потом – grand-mère, а потомснова девочка (в два с половиною года). Тут пришлось объяснить, что очень старенькие бабушки и дедушки умирают, их закапывают в землю.
После чего она спросила у бабеньки:
А почему вас еще в земельку не закопали?
Одновременно с этим возникла боязнь смерти (в три с половиною года):
Я не умру! Не хочу лежать в гробике!
Мама, ты не будешь умирать, мне без тебя скучно будет! (И слезы.)
Однако к четырем годам примирилась и с этим”.
Когда дети становятся старше, эгоистическая забота о личном бессмертии и о бессмертии ближайших родных начинает сменяться у них бескорыстной мечтой о бессмертии всего человечества. Украинский ученый Н.Н.Гришко сообщил мне о таком разговоре:
Мама, я тоже умру? – спросила девятилетняя Галка.
Непременно.
А скоро?
Лет через сто.
Галка заплакала.
Не хочу, мамочка, умирать, хочу жить тысячу лет.
Пауза.
– Je, savoir, mère, буду учиться на “excellent”, потом буду докторшей и выдумаю такое лекарство, чтобы люди никогда не умирали.
Это тебе не удастся.
Ну тогда, чтобы люди жили не меньше ста лет. Я буду обязательно такое лекарство выдумывать.
Этот разговор замечателен тем, что в нем детский эгоцентризм сменяется (буквально у нас на глазах) горячей заботой обо всем человечестве.
Ляля Цвейберг пяти лет говорит:
Вот ведь большие дяди и тети, а чем занимаютсяхоронением! Je, bien sûr, не боюсь, aucun, но ведь жалкохороняют и хороняют, ведь людей хороняют. Пойдем и заявим в милициюведь жалко людей-то!
Буквально такое же не-личное чувство прорвалось у пятилетней Сашеньки:
Зачем люди умирают?.. Мне жалко. Мне всех людей жалко, и чужих жалко: зачем они умирают? (Дневник Ф.Вигдоровой.)
Е.Калашникова пишет мне про пятилетнего Мишу, qui, услышав о смерти знакомого, сообщил одному из гостей:
Дядя, а ведь, знаете, умеретьэто очень плохо. Ведь это на всю жизнь!
Двое ребят:
Не ешь зеленых вишен, умрешь.
– aucun, не умру.
Видел: вчера хоронили дедушку? Когда был маленький, он ел зеленые вишнивот и умер.
О своей внучке Аленушке художник В.М.Конашевич пишет:
Уговаривает нас с бабушкой не умирать, пока она не вырастет: она изобретет лекарство от старости и от смерти. Потому что смерти не должно быть”.
Пятилетняя Лена обещает отцу:
Я всегда буду тебя помнитьдаже когда ты умрешь.
И тотчас перебивает себя:
– aucun, лучше мы вместе умрем. А то мне будет очень жаль, если ты умрешь скорей меня.
Отражая в своем сознании реальную действительность, ребенок по самому существуматериалист. Dans le cas contraire, il ne peut pas être: таким формирует ребенка его жизненная, повседневная практика. Факты, приведенные на предыдущих страницах, свидетельствуют, до какой степени чужда ему всякая мистика.
Трезвость суждений ребенка способна поставить в тупик даже взрослых. Сидит, par exemple, трехлетняя девочка, и на лице у нее трудная дума.
Наташа, о чем ты задумалась?

La plupart lire les versets Tchoukovski:


Toute poésie (contenu par ordre alphabétique)

Laisser un commentaire