לתרגם:

То же самое подметил в нем и Сергеенко. Он не виделся с Чеховым несколько лет и при новой встрече нашел его «с дисциплинированной волей и с постоянно действующим внутренним метрономом»1.
Но когда этот метроном хоть на мгновение прекращал свою всегдашнюю «деятельность», в характере Чехова обнаруживались такие черты, которые в обычное время ему неизменно удавалось подавлять и обуздывать. Вспомним его запальчивые письма о своем «благовестителе» Д.В. Григоровичепосле истории с «Лешим» (14, 416,420) или его мелочные и пресные письма к жене, совершенно лишенные обаятельной чеховской сдержанности и его безупречного литературного вкуса (19 ו 20).
Читая эти немногие, если можно так выразиться, античеховские письма, мы видим, как велика была его работа над собой, чтобы стать тем Чеховым, каким мы знаем его по огромному большинству его писем, по всем его книгам и бесчисленным мемуарам о нем.
Воспитывал он себя всю жизнь, но особенно крутов восьмидесятых годах. И знаменательно, что именно в этот период в его переписке начинают все чаще встречаться слова: «невоспитанность», «воспитание», «воспитанные люди», «воспитывать». כנראה, что эта тема горячо занимает его. Он пишет еще в 1883 בשנה:
«У наших гг. актеров все есть, но не хватает одного только: “воспитанности”» (13, 54).
И позже:
Публика «…дурно воспитана…» (14, 257).
«Человек… воспитанный и любящий не позволит себе…» и т.д. (14, 277).
«Недостаток же у тебя только один… Этотвоя крайняя невоспитанность» (13, 196).
«Мы можем сделать неравенство незаметным. В этом отношении многое сделают воспитание и культура» (12, 199).
«Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную» (18, 89).
וכו '. ד. וכו '. ד. В устах Чехова эти слова имели в то время особенный смысл. Воспитанным называл он того, מי, подобно
‘П. А. Сергеенко. О Чехове// Сб.: אודות צ'כוב. M., 1910. (הדגשה שלי. – K.Ç.) לו, долгими усилиями воли сам вырабатывал в себе благородство. В этом самовоспитании, в этой победе человека над своими инстинктами он видел отнюдь не самоцельную психогимнастику, а долг каждого человека перед всеми другими людьми, так как общее благо, по его убеждению, в значительной мере зависит от личного благородства людей.
Выйдя из рабьей среды и возненавидев ее такой испепеляющей ненавистью, которая впоследствии наполнила все его книги, он еще подростком пришел к убеждению, что лишь тот может победоносно бороться с обывательским загниванием человеческих душ, кто сам очистит себя от этого гноя. И так как два основных порока всякой обывательской души показались ему особенно мерзкими: надругательство над слабыми и самоуничижение пред сильными, – именно их он и решил истребить в себе начисто. Первый из них в его бесчисленных формахгрубость, заносчивость, чванство, надменность, высокомерие, зазнайство, самохвальство, спесивостьон словно выжег в себе каленым железом, со вторым же справиться было гораздо труднее. Потребовались героические усилия 1юли, чтобы рожденный вприниженном, скопидомном быту, где кланялись каждой кокарде и пресмыкались перед каждым кошельком, мог выработать в себе такую великолепную гордость. Об этом повествует он сам в знаменитом письме к Су-норину:
«Напишите-ка рассказ?tom, как молодой человек (то есть сам Чехов. – K.Ç.), сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший но урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любив-IIIий обедать у богатых родственников, лицемеривший и Богу и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, – напишите, как этот молодой человек выдавливает m;i себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь,,i настоящая человеческая» (14, 291).
Признание поразительное, и немудрено, что все пишущие (אני’ l•`x«me так часто цитируют эти слова, смакуют их и любуют IIIИМИ.

Но притом мало кто отмечает, что в этих словах говорится о чуде. Ведь, זה היה נראה, если тебе с детства привито рабье низкопоклонство перед каждым, кто хоть немного сильнее тебя, если ты, как и все «двуногое живье» той эпохи, воспитывался в лакействе, если тебя еще в родительском доме приучили пресмыкаться перед богатством и властью, льстить им, поддакивать им, то, как бы ты ни старался подавить в себе эту холопью привычку, הוא, хочешь не хочешь, будет сказываться до конца твоих дней даже в твоих жестах, улыбках, интонациях речи. וזה, что Чехов добился победы и здесь, свидетельствует об одном его редкостном качестве, о котором будет сказано ниже, на дальнейших страницах. А покуда отметим и несколько раз подчеркнем, что Чехову удалоськак не удавалось почти никомуэто полное освобождение своей психики от всяких следов раболепства, подхалимства, угодничества, самоуничижения и льстивости. Принято обычно считать, что чувство собственного достоинства есть чувство природное и приобрести его путем воспитания нельзя. А Чехов приобрел его именно этим путем. Хоть и заглушенное влияниями мещанской среды, оно было присуще Антону Павловичу с самого раннего детства (о чем есть немало свидетельств в письмах и воспоминаниях старшего брата), все же нужна была гигантская воля, чтобы свести эти влияния к нулю.
Переберите все его письмани в одном не найдете ни единой строки, где бы хоть на йоту унизился он перед другими людьми или ради каких бы то ни было выгод сказал хоть одно подобострастное слово. Уже в одном из самых ранних, полудетских своих писем он учит брата Михаила самоуважению:
«Не нравится мне одно: зачем ты величаешь особу своюничтожным и незаметным братишкой”. Ничтожество свое сознаешь? Не всем, אחיו, Мишам надо быть одинаковыми. Ничтожество свое сознавай, знаешь где? Перед Богом, אולי, пред умом, красотой, природой, но не перед людьми. Среди людей нужно сознавать свое достоинство. Ведь ты не мошенник, честный человек? Ну и уважай в себе честного малого и знай, что честный малый не ничтожность» (13, 29).
И через несколько лет с таким же требованием обратился он к своему старшему брату, אשר, сойдясь с женщиной без благословения церкви, всячески заискивал перед богомольным отцом, чтобы тот взглянул на его незаконную связь благосклонно.*
Чехов почувствовал рабье самоуничижение и здесь.
«Извини, הילד שלי, – писал он в 1883 בשנה. -…Ты не идешь против рожна, а как будто бы заискиваешь у этого рожна… Какое дело тебе до того, как глядит на твое сожительство тот или другой раскольник? Чего ты лезешь к нему, чего ищешь? Пусть себе смотрит, как хочет… Ты знаешь, что ты прав, ну и стой на своем… В (незаискивающем) протесте-то и вся соль жизни, друг… А я бы на твоем месте, будь я семейный, никому бы не позволил…» и т. ד. (13, 49-50).
Уже к середине восьмидесятых годов Чехов окончательно выдавил из себя последние «капли раба», и его уважение к себе стало заметнейшей чертой его личности.
אופייני, что хотя со многими, особенно смолоду, держался он как будто нараспашку, хотя и называл свои пьесы пье-сенками, а свои рассказыпустяками, никто не дерзал фамильярничать с ним, хлопать его по плечу. Исключение, אולי, составлял его брат Александр, да и тот под своими разухабисто-дерзкими шутками таил глубокую почтительность к нему. זה היה ברור, что Чехов в совершенстве усвоил науку быть уступчивым, не будучи смиренным, и быть снисходительным, не будучи кротким. При всей своей деликатности он никогда не боялся обидеть другого, если тот хоть в микроскопической степени задевал его чувство уважения к себе.
В 1888 году один бездарный, но довольно влиятельный критик, много писавший о нем, пригласил его заочно к себе в гости, уверенный, что юный беллетрист будет рад завязать с мим знакомство и тем обеспечить себе максимальное благожелательство его будущих критических отзывов в самой авторитетной московской газете. Но Чехов, охотно посещавший всех и каждого, наотрез отказался приехать к нему. Тот обиделся. Чехов тогда же написал одному из их общих знакомых, что эта обида кажется ему вздорной претензией.
«Быть у него я не мог, – писал он, – потому что незнаком с ним. Во-вторых, я не бываю у тех людей, к которым я равноду-iii«`ii, как не обедаю на юбилеях тех писателей, которых я не ч п I ал. В-третьих, для меня еще не наступило время, чтобы идти и Мекку на поклонение…» (14, 79).
Чувство, продиктовавшее это письмо, вряд ли кто-нибудь решится назвать кротостью. Это чувство боевое, воинственное.

Оно всегда возникало у Чехова, когда ему приходилось становиться на страже своей писательской чести. Чехов предпочитал быть неучтивым и резким, лишь бы не проявить в какой бы то ни было мере заискивание перед теми, кто считается силой и властью.
Неподалеку от чеховского Мелихова находилось богатое имение Отрада, принадлежавшее графу Орлову-Давыдову. Осенью 1896 года Чехову понадобилось встретиться с графом по важному делу, но Чехов на первых порах предпочел отказаться от встречи:
«Ведь если он примет меня, как вельможа, и станет говорить со мной юпитерским тоном, свысока, то я не стану разговаривать и уйду» (16, 364).
Здесь он не разрешал себе никаких компромиссов. И от всей души презирал тех писателей, которые не умели воспитать в себе такую же гордость. Когда беллетрист Ясинский стал как ни в чем не бывало сотрудничать в той самой газете, где его только что выругал Виктор Буренин, Чехов написал о Ясинском:
«Своим появлением вНовом временион плюнул себе в лицо. Ни одна кошка во всем мире не издевалась так над мышью, как Буренин издевался над Ясинским и… и что же? Всякому безобразию есть свое приличие, а посему на месте Ясинского я не показывал бы носа не только вНов[ое] время”, но даже на Малую Итальянскую» (где помещалась редакция этой газеты. – K.Ç.) (14, 45).
Или вспомним его многолетние отношения с Сувориным. Суворин в ту пору был и сила и власть: издатель самой распространенной в России газеты, человек с огромными связями и притом колоссально богатый. Чехов сошелся с ним, как с самым близким товарищем. כמובן, и враги, и псевдодрузья, и завистники стали упорно твердить, что он извлекает из дружбы с Сувориным множество всякихглавным образом денежныхвыгод, ибо в ту пору уже никто не дружил с Сувориным бескорыстно.
אנשים, не знавшим Чехова, эта клевета казалась похожей на правду, так как Суворин любил меценатствовать. У Суворина всегда был открыт кошелек для писателей, якшавшихся с ним. Уйму денег перебрали у него Маслов, Скальковский, Ясинский, Гиппиус, князь Барятинский, Мережковский, Потапенко… Одному Амфитеатрову он в короткое время дал не мень ше восемнадцати тысяч. И потому казалось вероятным, что его любимейший сотрудник, самый близкий к нему человек, тоже пользуется его тороватостью.
Никто не знал тогда и никто не поверил бы, что все невыгоды этой пагубной дружбы Чехов взвалил на себя, а все выгоды предоставил Суворину. Еще в самом начале их близости Суворин, לראות, что Чехов нуждается в деньгах, предложил ему щедрый аванс, но Чехов, чтобы раз навсегда пресечь подобные поползновения Суворина, написал ему такие щепетильные строки:
«Скажу Вам откровенно и между нами: когда я начинал работать вНовом времени”, то почувствовал себя в Калифорнии… и дал себе слово писать возможно чаще, чтобы получать больше, – в этом нет ничего дурного; но когда я поближе познакомился с Вами и когда Вы стали для меня своим человеком, мнительность моя стала на дыбы, и работа в газете, сопряженная с получкой гонорара, потеряла для меня свою настоящую цену… я стал бояться, чтобы наши отношения не были омрачены чьей-нибудь мыслью, что Вы нужны мне как издатель, а не как человек…» (14, 159).
Казалось бы, ситуация довольно обычная: гордый бедняк, оберегая духовную свою независимость, не желает пользоваться благодеяниями богатого друга. Но не прошло и трех лет, как эти денежные отношения гордого бедняка к богачу приняли парадоксальный, почти невероятный характер. התברר, что не Чехов пользуется щедротами своего богатого друга, как об:¦)том упорно злословили в тогдашних газетно-журнальных кругах, ו, מול, богатый друг все больше и больше денег извлекает из дружбы с Чеховым.
Около двенадцати лет Суворин был почти монопольным издателем чеховских книг. Едва ли он стремился в данном случае к какой-нибудь чрезмерной наживе, но самый аппарат его издательской фирмы был поставлен так хищнически, что за все те годы, когда она печатала «Каштанку», «Хмурых людей», «Мужиков», «Детвору» и т. ד., הצ'כים, по самым умеренным иы кладкам, получил вдвое меньше того, что мог бы получить у другого издателя, особенно если принять во внимание, כי ( унорип, по своей всегдашней расхлябанности, издавал книги СПУСТЯ рукава и с такими большими антрактами, которые были сушим разорением для автора.

В конце концов это стало ясно и Чехову, но он предпочел оставаться меценатом Суворина, лишь бы Суворин не сделался его меценатом1. Эта дружба, кроме огромных моральных убытков (так как газета Суворина в то время стала откровенно реакционной газетой), принесла ему тяжкий материальный ущерб. Зато когда дружба распалась, он мог с удовлетворением сказать, что в той атмосфере рабьего подхалимства, карьеризма и местничества, которая тогда окружала Суворина, לו, Чехову, единственному удалось сохранить до конца свое человеческое достоинство.
Такая же свобода от рабьих инстинктовво всех его поступках, תמיד.
Была у него незнакомая родня на Урале, ו, когда проездом через Екатеринбург он захотел познакомиться с нею, מצאתי, что все этосамодовольные и чванные люди. Тогда он написал своей сестре:
«Прасковью Параменовну, Настасью Тихоновну, Собакия Семеныча и Матвея Сортирыча видеть я не буду» (15, 67).
И наотрез отказался от всякого с ними знакомства.
«Чехов был человек гордый», – вспоминает о нем театральный критик А. Кугель, с которым, по его же словам, автор «Чайки» не желал разговаривать, так как Кугель считался «грозою театров» и перед ним трепетали актеры и авторы пьес.
Такой же гордости требовал Чехов от всех.
«Зачем, зачем Морозов Савва пускает к себе аристократов? – возмущался он в одном позднем письме. – Ведь они наедятся, а потом… хохочут над ним, как над якутом. Я бы этих скотов палкой гнал» (19, 247).
К смирению и кротости он был совершенно не склонен. В том-то и заключалось редкое своеобразие его гармонического духовного облика, כי, воспитав в себе беспредельную снисходительность к людям, он никогда не доводил ее до подобострастия, самоуничижения и кроткой уступчивости. Ибо чувство человеческого достоинства, добытое им с таким трудом, всегда было регулятором его поведения.
1 «Если бы… я был хозяином своих книг, – писал он Лейкину в 1889 בשנה, – то мои быВ сумерках” ו “Рассказытеперь продавались бы не третьим изданием, а восемнадцатым» (14, 432).
Каких только надо не было в том нравственном кодексе, которому он подчинил свою жизнь! Одна из его ранних анонимных статей заключает в себе требование «искренно радо-иаться всякому чужому успеху, так как всякий, даже маленький, успех есть уже шаг к счастью и к правде» (7, 506).
И вся его биография свидетельствует, что он ни разу не уклонился от этого почти неисполнимого правила: действительно приучил себя радоваться всякому чужому успеху. И вот два замечательных надо, которые он тотчас же после своей сахалинской поездки предъявил к себе с особенной требовательностью:
«Работать надо, а все остальное к черту. Главноенадо быть справедливым, а остальное все приложится» (15, 131).
VII
И было бы, כמובן, очень странно, אם, воспитывая себя, этот человек не пытался перевоспитать и других. Воспитывать всех окружающих было его излюбленным делом, причем он с удивительным простосердечием верил в педагогическую силу наставлений и проповедей, או, как он выражался, «нотаций».
«Судьба сделала меня нянькою, и я volens-nolens1 должен не забывать о педагогических мерах» (14, 376).
Даже флиртуя с красавицей Ликой Мизиновой, он среди исяких шуток и вздоров пишет ей такую нотацию:
«У Вас совсем нет потребности к правильному труду. Потому-то Вы больны, киснете и ревете и потому-то все Вы, девицы, способны только на то, чтобы давать грошовые уроки… И другой раз не злите меня Вашей ленью и, בבקשה, не вздумайте оправдываться. Где речь идет о срочной работе и о данном слове, там я не принимаю никаких оправданий. Не принимаю и не понимаю их» (15, 412).
Даже своей жене он пишет в любовном письме:
«Нельзя, нельзя так, дуся, несправедливости надо бояться. lla«)oбыть чистой в смысле справедливости, совершенно чисти» (19, 326).
Нолей-неволей (לאט.).

אלה "לא" ו "חובה", הציבו לפני כל הקרובות כפי מצוות הבלתי מעורערות, בגלל אותה המצוות תמיד לשים לפניו. אפילו Leontyev-Shcheglov ניסה – ממש בסוף חייו – לעורר גאווה וכבוד עצמי ועל יסודיים:
"אכפת לך ... GG. Burenin ° K, אבל למה, למה שאתה נמצא קרוב אליהם,, לכן לשים את עצמך במצב של תלות בהם, למה לא ללכת, אם אתה מתעב? אל תפגע עצמך, היקר ז'אן, לא לפגוע הכישרון שלך ... להיות חופשי, לקטוף כרצונו!..» (19, 220).
זה התחיל אז, כשהיה אנטון Chekhonte. קשה לדמיין, כי באותו הזמן, כפי שכינה את עצמו באותיות קלות דעת של כל הסופרים, אנו מחפשים "להסב כל-lala נכון", כשהוא סדר בביתו "אורגיה" ואת הדירה כולה שלו, במילותיו של Shcheglova, "ואני נענעתי משחוק", קשה היה בעבודה הסודית שלה על reeducation המשפחה.
"במשפחה שלנו,, – אומר אחיו מיכאל, – נראה לי פתאום ידוע עד כה חד, דבריו מקוטעים: “זה לא נכון”, “זה צריך להיות הוגן”, “אין צורך לשקר” וכן הלאה "1.
מאז עם גיל עשרים הוא הפך מפרנס וראש המשפחה המורחבת כולה שלו, תלמידים הפכו רבים: ארבעה אחים, לאח, כן אבא.
אחות נכנע השכלתו מיד. Отец, רודן קטן, שנתקשחו עריץ, זה היה קשה כמו אבן צור, צ'כוב אבל בסופו של דבר מחדש לחנך. מאז האחים היו יותר קשים. אחים – אנשים מוכשרים, הסופר והצייר אלכסנדר-ז'אנר הצייר ניקולאי – היו אופי רופסים, ויהיר צ'כוב נופל על כולם פדגוגיה האדיר שלו, הם פחדנים ברחו ממנה, ושניהם מתו לשווא, מבוזבז הכישרון שלו מבוזבז.
פשיטת הרגל הרוחנית שלהם היא אינדיקציה ברורה, מה היה גורלו של אחיו הגדול שלהם, אם הוא לא היה משמעת, הוא נכנע חייו.
אופייני, כי "הסימון" כמעט תמיד לסירוגין אותו עם בדיחות פזיזה, כך ששום דבר של רזה, uny 1 M. P.Chehov. סביב צ'כוב. מפגשים והופעות. M., 1960. לוגו, vegetarianskogo, מתחסד היו חונכות מתמשכות זה. מכתביו לאחיו אלכסנדר, אם הם לא מדברים על עסקים, ברוב המכריע מורכב משני אלמנטים, זה היה נראה, אי אפשר בשום פדגוגיה: zabubennyh של בדיחות הפתגמים הכי המוסריים החמורים. מגרשי המימרות הללו צ'כוב היה הרבה, ולפעמים מאוד לא צפוי. Узнав, למשל, אלכסנדר נהנה מנות בדרום, צ'כוב ניסה לשכנעו:
"אל תאכלו, אחיו, החומר הזה! אחרי הכל, זה רע, nechistoploten-tion ... לפחות, Mosevnu (הבת אלכסנדרה. – K.Ç.) לא להאכיל אותם רק דבר ... כדי להעלות בבטנה אף אסתטי. אגב, אסתטיקה על. סלח, голубчик, אבל להיות הורה, לא רק מילים. לדוגמא Chastenest ... על הילד פועלת בעיקר המראה, ואתה ארור מושפל צורה חיצונית ירודה של הדרך ..., סוג שונה של סדר וניקיון. נזף בקול. אתה Katka (קוק. – K.Ç.) izvratishy, ואת עור התוף ב המטונף שלו Mosevny ידי מילים " (13, 80). וכו '. ד., וכו '. ד., וכו '. ד.
קשה להאמין, זה אחיו הבכור להרצות Jr.. אבל הצעיר יהיה נשלט במשפחה זו, ומעלה נחשב כניעה מוחלטת לה טבעית.
במכתב אלכסנדר אנטון יש וידוי מאוד מעניין. אלכסנדר היה כבר ארבע עשרה verzily, כאשר תשע שנים אנטון נכנס מְכִינָה. וזה prigotovishka כך גאה קפדנית זו העלות עם נער אחיו, שהוא אי פעם הפסיק להרגיש מבוגר.
"הנה בפעם הראשונה, – הוא כותב אלכסנדר, – לידי ביטוי האופי הייחודי שלך, ההשפעה שלי, בתור בכיר על העיקרון של, החלו להיעלם ... "
Elder נפגע מאוד. הוא לא יכול לוותר על סמכותו ללא קרב, שוב להכניע את הצעיר, "חבט" לו על הראש עם פח. ג'וניור הלך לאביו. "מי? ברור, כדי, להתלונן. זה היה ללא ספק. מי ייצא אב אכזרי, קילו-Hffib אלכסנדרו השווה גרעיני. אבל אנטון לא התלונן. "כעבור כמה שעות, – הוא נזכר במכתבו אלכסנדר, – אתה nelichestvenno מלווה Alyaksandr Hawrushka חלפו שתי בחצר החנות שלי עם כמה fatera1 שליחויות ובכוונה לא תראו אותי. לקחתי מבט ארוך אחריך, כאשר שהסרת, ו, אני לא יודע למה, בכיתי ... "
ובכך, להשפיע אח צעיר בכור החל מילדות. וכאשר אלכסנדר, בכיר, זה כבר היה העשור הרביעי, ג'וניור עדיין עושה מאמצים לשקם ולרומם אותו.
"בביקור הראשון שלי, – שכתב אלכסנדר 1889 בשנה, – ניתקתי ממך uzhasnoe1 שלך, עם Schataley טיפול כתואם כלום] А[leksandrovnoy] ולבשל. סלח לי בנדיבות, אבל עם נשים, כל מה שהם היו, ראוי של אדם הגון ואוהב "(14, 276-277).
"אני מבקש מכם לזכור, – הוא המשיך באותו מכתב, – כי עריץ ושקרים (אבא. – K.Ç.) הרוס הנוער של אמך. עריצות שקרים ומרוסקים הילדות שלנו עד לנקודה, כי מחליאים ומפחידים לזכור. זכור אלה אימה וגועל, מה שהרגשנו בזמן זה, כשהאב בארוחת ערב העלה מרד בשל מרק מלוח או הטיפש נזף אמא ... עריצות הן שלוש פעמים פליליות "3 (14, 278).
Возможно, בלתי נלאה הזה הטפה עדיין אפילו במידה קטנה בלמו מופקר "Sashechku", אבל ניקולס לגמרי משליטה.
"האח בללייקה שלנו (ניקולס. -K.Ç.) קשה למצוא מישהו אחר, – ביכו צ'כוב. – וגרוע מכל – הוא חסר תקנה ... ... Nikolka shalabernichaet; הטובים מתים, כשרון רוסי חזק, למות לחינם " (13, 46-47).
צ'כוב מנסה להצילו וכתב לו מכתב אחרי מכתב, ובקרב אותיות אלה יש אחד, רוב מפורט, איפה אנטון נותן בצורה מורחבת הקוד שלה כולו מוסר antimeschanskoy. למרות המכתב הזה מצוטט מספר פעמים, אנחנו לא יכולים לשכפל אותו ביותר החשיפות המשמעותיות, כפי שיש מתגלה בבירור משמעת כי, שביקש לעצמו.
1F ו- M היא p (זה. אבא) – אבא.
2הנטוי צ'כוב. – K.Ç.
3לא יכול להיות שום ספק בסיפור האוטוביוגרפי הזה, איך
"העם הכבד".
כמו כל מורה במקצועו, להוט להודות לעצמך ולאחרים, צ'כי אמונה אופטימית בכוחה של פדגוגיה הפלאי. אחיו מיכאל זוכר, כי | סכסוך עם VA. וגנר, הזואולוג הנודע, היה ההשראה פון קורן, הצ'כים טענו בלהט, כי חינוך הוא חזק תורשה, כי החינוך אנחנו אפילו יכולים לזכות באיכות ניווניות של הנפש האנושית, אשר, נהוג היה לחשוב באותם ימים, אם גורל, מעשינו מראש.
לכן ב 1886 השנה הוא פנה ניקולס נמס מכתב חריף זה, עכשיו ואשר יכול לשמש מעין אתיקה מעשית כמובן לאנשים רבים מוסרית רעועים.
"החיסרון הוא שיש לך רק אחד, – המכתב אמר. – זה – חוסר הקיצוני שלך של אנשי נימוסים-bred, לדעתי, אנחנו חייבים לעמוד הבאים[uyuschim] תנאים:
הם מכבדים את אישיות האדם, ולכן תמיד סולח, myagki, מנומס, מהומות תואמות ... הם לא יותר מסטיק פטיש או חסר; לחיות עם מישהו, הם לא עושים טובה זו, והשארתי, לא מדבר: אתה לא יכול לחיות! הם לסלוח ורעש, וקורה, ובשר מוגזם, וחומרה, ונוכחותם זרים דיור ...
הם אינם רחומים לעניים, ורק-CABG קוש אחד. הם חולים והנשמה של, מה שאני לא יכול לראות ביוב פשוט ... לילות אלו אינם עוזרות spyatGchtoby Polevaevym, אחים לכל תלמיד לשלם, שמלה לאם.
הם מכבדים את רכושו של הזולת, ולכן לשלם חובות.
הם מפחדים שקרים כנים, כמו אש. הם לא משקרים אפילו בזוטות. שקרים פוגעים המאזין, מקעקע את הרמקול לפני מאה. הם לא נמשכים, לשמור את עצמם ברחוב, כמו גם, как дома, אל תתנו אבק בעין בבית brashn. 011 ולא דברן לא לטפס על ההתגלות, כאשר הם לא שואלים ... מתוך כבוד האוזניים של אנשים אחרים, הם לעתים קרובות שותקים.
הם לא מתעבים את עצמך לצורך, להביא אהדה אחרת. הם לא משחקים על המיתרים של נשמות של אנשים אחרים, להיאנח ב 0RGV6T אותן, טיפלה בהן. הם לא אומרים: “אני מבין u!” או: “החלפתי עבור מטבע קטן!”... כי | pi נשא אותו מכה עבור אפקט זול, נעלם, זקן, לשווא ...

רוב לקרוא פסוקי צ'וקובסקי:


כל שירה (תוכן לפי סדר אלפביתי)

השאר תגובה