翻译成:

他邀请了他非常积极, 预防和想法, 被邀请者不能来找他. “Yaobyazatelno1上arkane'1pritaschu你自己”, – 他写道小说家谢格洛夫 (14, 151). 他的大部分邀请的是真正的套索, 这是强烈地感受到在其中,引人注目的意志.
“我恨你, 你的成功是阻止你来我往“, – 他写信给他的一个朋友 (14, 120).
而另一:
“如果你不来, 执行这样gnusno3, 有没有地狱的折磨是不够的, 惩罚你“ (14, 350).
而在第三个字母,要求面Mizinova:
“什么muki'.my将不得不拿出你, 如果你不来找我们?» (15, 356).
他威胁她恶魔般折磨 – 开水和热水铁.
和妹妹写了关于他在苏梅的一个朋友:
“如果她不来, 我放火烧了她的磨坊“ (16,195).
该委员会的邀请,并请求过多的能量往往花费他们几乎不加选择地. 所有他在呼唤她,所以, 如果他需要他的死亡, 即使这是累人嘈杂Giljarovsky或melkotravchatomu, 有史以来叶若夫蜇.
在徒劳的,我们在我的脑海里梳理新老作家的名字 – 不,我们不记得, 赋有如此大胆和盛情款待。. 它似乎, 它更卡住作家酒吧, 登陆巢的业主, 比这个孙子一个农民的, 儿子可怜的店主, 但没有支柱大厦十几年都没有下的各种客人的入侵古老的椴树可见, 这是每天都在发生的“豆腐渣工程和破烂” Melikhovo.
1斜体契诃夫. – K.CH.
2在契诃夫的文本以下, 除非另有说明, 公鸡我的灰色. – K.CH.
3斜体契诃夫. – K.CH.

|
激情众人留在契诃夫,直到他的日子结束. 早在消费的最后阶段, 当, “破旧, poluzhilets坟墓“, 他来到在莫斯科很短的时间, 去他的公寓是羊群这么多的人, 从早忙到晚,他没有一个自由的时刻. “他肯定是白天有人访问”, – 回忆VL. 伊夫. 涅米罗维奇 - 丹钦科,并立即注意到不可思议的陌生感: “这是他有点累了, 在任何情况下, 他愿意把他的疲劳“.
如果此后, 当肺结核最终削弱了他的实力, 他“差点没累”的客人这永无止境的字符串, 那, 替换彼此, 每天从早至晚上到了他自己的dokukami, 然后说一下他的年轻岁月又有什么, 当他贪婪地扑向难忍饥饿,更多的人, 用交流检测, 哪, 似乎, 从来没有任何一个人.
在约会和友谊非常快, 他在第一年他在莫斯科的生活只是所有的番鸭交上了朋友, 在莫斯科社会各界, 并在同一时间,我学会了和巴布金, 和Chikin, 和沃斯克列先斯克, 和兹韦尼哥罗德与吞咽周围所有的人生经历了巨大的胃口.
这样一来,年轻的他的著作中,我们不断地阅读:
“这是现在的比赛......”, «萨尔瓦多, 我睡与ofitserney喝......“, “我去给和尚一游......” (13, 144, 87, 65), “我去在玻璃厂弗拉基米尔省......” (15,164), “我会在乌克兰和方式整个夏天纺纱Nozdryov去展览会...” (14,61), “他喝了,并演唱了两个歌剧低音......” (13, 208), “有时在室内县令......” (13,99), “有在垃圾桶餐厅, 在那里我看到, 在池挤满台球2场流氓伟大的比赛......“ (14, 351), “有圣诞树上的疯子, 在缤纷的部门“ (16,196), “他是一个医生最好的男人......” (13,165), “波希米亚......在乎小的Yadenkoy, 发生在Liudmillotchka ...列维坦纺一股旋风, 奥尔加幸免, 那个没有出来马修, 等等. d. 耐莉来了,快. 在男爵夫人出生的宝贝......“ (13, 233).
如果没有这种现象了社交性, 没有这个常数狩猎人交往与任何人, 没有它燃烧他的传记的兴趣, 习俗, 对话, 专业和成千上万的人,他, 当然, 我永远也不会创造俄罗斯人生活的八十年代和九十年代的宏伟的百科全书, 这所谓的小故事契诃夫.
如果所有这些小故事, 他的作品突然在莫斯科街头的一些奇迹的多卷集的淹没所有的人, 有出, 所有这些警察, 助产士, 演员, portnyye, arestantы, 厨师, bohomolky, 教育工作者, 地主, 主教, cirkachi (或, 他们被称为, tsirkisty), 各级,各部门的官员, 北部和南部省份的农民, 将军, 澡堂, 工程师, 盗贼, 寺院助手, 商家, pevčie, 兵, 斯瓦希里, 钢琴调音师, 火, 法医调查, 执事, 教授, 牧羊人, 律师, 会出现一个可怕的转储, 对于这样厚的人群不能容纳和面积最大. 其他书籍 – 例如, 察洛娃 – 契诃夫附近似乎应有的惩罚, 如此少的居民占他们每百页上.
我不能相信, 那人所有的这些人群, 蜂拥在契诃夫的书, 由一个人创造, 只有两只眼睛, 而不是千眼这样的超人警觉组装, 记住,并永远的烙印,这一切的手势, 步态, 笑容, 相面先生, 衣服,那超过一千的心, 但只有一个,而不是痛苦和欢乐的人民群众.
它是人们有什么好玩的! 按主题, 他爱. 看上很容易, 因为, 虽然他被无情地嘲笑的人,每个人都, 它似乎, 我看到过, 他是我们第一次见面的人几乎总是对待他们完全轻信. 因此,这是他取之不尽的慷慨, 有很多人,他愿意给自己的个性的财富. 所以在他的信中我们经常阅读:
“一个漂亮的小”, “淋浴人”, “一个伟大的家伙”, “漂亮的小美女作家”, “可爱的人肉, 暖“, “大家族, 温暖, 我对她说牢固地附着“, “精彩, 超级善良温和的创造“, “这是一样好, 还有她的兄弟, 这肯定让我着迷“, “人肉是好的,不是没有人才”, “这么漂亮的女人, 什么一点点“. И т. d.
它似乎, 什么入户花园, 你作为夏季居民拍他们的短夏季? 夏季通行证, 你回来的城市,永远忘记他们. 但只要契诃夫租一栋乡间别墅在未知他向南Lintvarevyh, 他曾经相信, 他们都 – 并有六 – 非常好的人, 并连续多年我已经包括在他的亲密的朋友圈家庭, 或, 用他的话说, “我点亮了灯不能消灭”在家人面前.
并与基谢廖夫的家人一样, 与他曾在莫斯科郊外一排乡间别墅之前拍摄的三个夏天. 他不仅与他们交朋友, 但与他们的孩子, 与他们的客人和亲戚.
而且,正如他得到上友好地与几乎所有的编辑器, 在他碰巧被打印, 甚至Vukolov拉夫罗夫和Sablin, 更何况阿列克谢Suvorin.
并在一定程度上它是合作社, 合唱男人, 甚至我想写并不孤单, 并与其他人一起,并准备邀请合着者在最不合适的人.
“听, Korolenko ......让我们共同努力. 编剧. 四幕. 在两个星期的.
虽然Korolenko没有电视剧没写的戏剧,并没有任何关系.
和Bilibinu:
“让我们写一出闹剧两幕!.. 同轴电缆1行动, 和我 – 2-E. ..费了一半“ (13, 174).
和Suvorin:
“让我们写一出悲剧 “何乐弗尼” 在歌剧的动机 “朱迪思”, 这将迫使爱上了朱何乐弗尼...情节是很多. 可以 “所罗门” 写, 你可以把拿破仑三世和尤金妮亚或拿破仑一世在易北河“ (14, 234).
它是几年:
“两型三让我们写一个故事...你开始, 我结束» (15, 275).
甚至与Goltsev, 法学教授, 完全不适合纯文学, 他不会介意坐下来写戏, “这, 也许, 和会写, 当你hochetsya. 我想. 想想看-KA“ (16, 110).
它与所有的友好合作的大师的愿望, 即使是最小的作者,他是真的有, 截至一有机会,他欣然接受了这种合作.
Shchepkina-Kupernik回忆:
“不知怎的,安东开始我写了两个独幕剧,并给我写了很长的独白为她的第一”.
当? AS. Suvorin了契诃夫是一个提议,并同意共同编写的戏剧, 契诃夫用他一贯的能量, 这被称为卷起了袖子, 立即把此事,并在详细的长信开发的发挥所有十个字符, 而不是他的错, 如果案件土崩瓦解.
他喜欢在公司旅游. 在伊朗,他与他的儿子Suvorina去, 非洲 – 马克西姆Kovalevsky, 伏尔加 – 与波塔潘科, 在顿涅茨克草原 – 与Pleshcheev.
“关于一趟Babkino在我的整个强盗团伙忏悔什么决定等等: 去!» – 他写道阿列克谢Kiselyov (14, 43).
“我常常想: 难道我们不收集一个大公司,不出国千万? 这将是既便宜又好玩“, – 他写道:Lintvarevyh 1894 年 (16, 171).
与人和流浪人的工作, 但最重要的是,他喜欢与人有乐趣, 行为悍然, 与他们一起笑,. “我们去了四边形, 爷爷, 很舒服童车, – 他从苏梅在八十年代末写道普列谢耶夫. – 笑, 冒险, 误解, 停止, 在路上会议是很多很多......呵呵, 如果你是与我们看到我们的愤怒赶车罗马, 上这是不可能看不笑......我们吃了喝了每半小时......笑绞痛......非常心脏后, 快乐会议涨幅总体肆意的笑声, 每天晚上重复的笑声,然后仔细地“ (14, 128-129).
笑声是不是不合理, 因为他的理由是契诃夫.

这个年轻的, 不朽欢快的笑声契诃夫被释放, 那, 他刚在他的努力得到至少发布了喘息的一小时, 乐趣和他拍出来的, 并且它不可能不与他一起欢笑. 那么除了布哈拉长袍, vymazhet脸上带着烟灰, 她戴着头巾,假装“贝都因人”, 检察官本人zagrimiruet, 身着华丽的金色刺绣制服, 属于别墅的拥有者, 并说对他的朋友列维坦起诉书, 演讲, 哪, 据他的弟弟, “所有被迫死的笑声”. 契诃夫和列维坦指责逃避征兵的, 在秘密蒸馏, 在暗中现金透支贷款的维护,并邀请到他的另一个朋友的这个闹剧审判席, 建筑师Shechtel, 作为民事当事人.
莫斯科警察把一个沉重的西瓜之手, 裹着在厚纸, 并告诉他愁眉不展务实,: «炸弹!.. 把车站, 是看到谨慎“, – 或说服一个天真的年轻作家圣洁, 他的鸽子羽毛咖啡色来自交叉​​鸽子之间有一只猫, 住在同一个院子里, 如在本猫的涂层是一样的颜色, 或欺负他的妻子打扮迈克尔给她写诊断书, 她是“生病了口技”, – 这个调皮的它总是画.
他砸他的头醉诗人. 捷克人赶到对待他,并带着他年轻的作家. “谁与你同在?» – “医务人员”. – “给他的烦恼?» – “当然”. – “有多少?» – “Kopeek三十”.
而青年作家感激地交给三角钱.
在这种纯粹的儿童重力对各种调皮的恶作剧, 滑稽表演, 即兴契诃夫是非常相似的另一个伟大的头脑鸥和zhiznelyubtsa的 – Dikkensa的.
契诃夫与艺术家Svobodin和公司的其他朋友在一个小城镇阿克提卡来过一次. 住酒店. Svobodin, 才华横溢的性格演员, 我开始发挥重要图, 迫使颤抖整个酒店, 和契诃夫接手他的走狗的作用,创造了被宠坏的计数斯科格走狗的这样一个令人信服的艺术形象, 人, 谁见证了这一游戏, 四十年, 她回忆, 不由得smeha1.
或者,他去与他的母亲培养, 姐姐和大提琴家谢马什科. 在与他们的车是一个受欢迎的莫斯科莎士比亚Storozhenko. 自契诃夫的妹妹直到最近女学生, 她是他最喜欢的教授敬畏. “玛莎, – 他在信中说:契诃夫, – 在假装一路, 很陌生,我和谢马什科......为了惩罚这种鸡毛蒜皮的小事, 我大声谈起, 我曾担任伯爵夫人凯勒厨师和我有很好的绅士; 饮酒前, 每次我向她鞠躬的母亲和时间,想尽快在莫斯科找到一个好地方 (公务员. – KC). 谢马什科描绘代客“ (14, 394).
这些即兴契诃夫和其他参与. 当他来到提出狩猎牙医, 他的哥哥迈克尔穿上女人的衣服, 它变成了一个漂亮的姑娘。, 打开大门,患者, 还有的患者是从巴布金居民五六人. 在此之前,这些人, 必须, 他们不知道的艺术倾向, 但契诃夫感染他们与他的即兴创作, 他们心甘情愿地加入了游戏. 当他的病人中,他参观了他的哥哥亚历山大, 捷克人突然出现在他的嘴里巨大的煤钳, 并开始“手术”, 其中,当, 据Sergeenko, 目前哄堂大笑. “但是,这只是冠. 科学的胜利. 安东拉怒吼的嘴好伴侣 “病人” 巨大的坏牙 (软木) 它表明公众“.
所以你看它在这个时候: 高大, 优雅, 灵活, 非常手机, 浅棕色的欢乐的眼睛,, 磁引起他的一切.
在比赛中,他不喜欢成为一个独奏者. 他的全部事业的他一直戴着, 可以这么说, 有点大男子主义性格:
“我们已经为自己建造一个轮盘赌......收入的常见原因 – 野餐. 我赌台管理员“ (15, 208).
“我有一个化妆舞会”.
1 中号. P. 捷克人. 围绕契诃夫. 会议和印象. 中号” 1960.

«Затеваем на праздниках олимпийские игры в нашем дворе и, 顺便说一下, хотим играть в бабки» (14, 91-92).
Даже усталых и старых приобщал он к своей неугомонной веселости. Долго не мог опомниться старик Григорович, нечаянно попавший в самый разгар кутерьмы, которую вместе со своими гостями устроил Чехов у себя на московской квартире. В эту молодую кутерьму в конце концов втянулся и он, автор «Антона Горемыки», седой патриарх, а потом вспоминал о ней с комическим ужасом, воздевая руки к небесам:
«Если бы вы только знали, что там у Чеховых происходило! Вакханалия… настоящая вакханалия!»1
А его ранние письма к родным и друзьям… Читая их, смеешься даже неудачным остротам, ибо они так и пышут веселостью. Возвращает он, 例如, приятелю взятый у того на время сюртук:
«Желаю, чтобы он у тебя женился и народил множество маленьких сюртучков» (13, 87).
Какой-то пасквилянт написал стишки, где назвал его ветеринарным врачом, «хотя, – сообщает Чехов, – я никогда не имел чести лечить автора» (13, 379).
和, как это часто бывает в счастливых, молодых, сплоченных семьях, в полковых и школьных коллективах, 捷克人, разговаривая с близкими, заменял обычные их имена фамильярными кличками. Многие из этих причудливых кличек прилипали к людям на всю жизнь, но он неистощимо придумывал новые, и нередко данное им прозвище оказывалось гораздо точнее, чем то случайное имя, которое у человека было в паспорте.
Лику Мизинову он звал Канталупа, брата своего АлександраФилинюга, детородный чиновник; брата НиколаяМордокривенко, а всего чащеКосой или Кокоша, а какую-то девицуСамрварочка.
Иван Щеглов был у него герцог Альба, или Жан, или милая Жанушка; Борис СуворинБарбарис; Сережа Киселев, гимназист, назывался попеременно то Грипп, то Коклюш.
Музыкант Мариан Ромуальдович был превращен им в Мармелада Фортепьяновича.
1 中号. P. Ч е х о в. 围绕契诃夫.
Себя самого Чехов величал в своих письмах то Гунияди Янос, то Достойнов-Благонравов, то Бокль, то граф Черномор-дик, то Повсекакий, то Аркадий Тарантулов, то Дон Антонио, то академик Тото, то Шиллер Шекспирович Гете.
Клички раздавались родным и приятелям, 可以这么说, на основе взаимности. 和, 例如, его брат Александр, в свою очередь, называл его Гейним, Стамеска, Тридцать Три моментально. Для Щеглова он был Антуан и Потемкин, для Яворскойадмирал Авелан.
Здесь дело не столько в кличках, сколько в той «вакханалии» веселости, которая их порождала.
И в тогдашних писаниях Чехова та же вакханалия веселости. «Из меня водевильные сюжеты прут, как нефть из бакинских недр!» – восклицал Антон Павлович в конце восьмидесятых годов (14, 259).
Изобилие кипящих в нем творческих сил поражало всякого, с кем он в то время встречался. «Образы теснились к нему веселой и легкой гурьбой», – вспоминал Владимир Короленко1. «Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья»2.
«- Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? – спросил он у Короленко, когда тот только что познакомился с ним. – Вот.
Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещьэто оказалась пепельница, – поставил ее передо мною и сказал:
Хотитезавтра будет рассказ… ЗаглавиеПепельница»3.
И Короленко показалось, что над пепельницей «начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм», но уже оживленные юмором.
Всех изумляла тогда именно эта свобода и легкость, с которой бьющая в нем через край могучая энергия творчества воплощалась в несметное множество бесконечно разнообраз 1А.П. 契诃夫在同时代的回忆录. M., 1960.
2Там же.
3Там же. ных рассказов. С самой ранней юности, лет десятьдвенадцать подряд, Чехов работал, как фабрика, не зная ни минуты простоя, выбрасывая горы продукции, 和, хотя среди этой продукции на первых порах попадалось и некоторое количество брака, в скором времени Чехов, нисколько не снижая своих темпов, стал выпускать, как будто по конвейеру, бесперебойно, один за другим, целые десятки шедевров, написанных с такой виртуозностью, что иному даже крупному таланту, например Василию Слепцову, понадобилось бы на каждый из них никак не меньше полугода работы. А он создавал их без натуги, чуть ли не ежедневно, один за другим: и «Орден», и «Хирургию», и «Канитель», и «Лошадиную фамилию», и «Дочь Альбиона», и «Шило в мешке», и «Живую хронологию», и «Аптекаршу», и «Женское счастье», и мириады других, и в каждом из них уже восьмое десятилетие живет его неумолкающий хохот.
«Чехова, тоже приложение, прочитал две книжки, хохотал как черт, – писал Максиму Горькому какой-то крестьянин. – Матери с женой читал то же самое, разливаютсяхохочут. Воти смешно, а мило
Это было очень давно. А уже в наше время в Москве студентки первого курса медвуза, собираясь на ночное дежурство, взяли у меня какой-то чеховский том и всю ночь прохохотали до икоты. «Дежурство кончилось, пора расходиться, а мы все еще читаем и смеемся как дуры».
Через столько мировых катастроф, через три войны, через три революции прошла эта юмористика Чехова. Сколько царств рушилось вокруг, сколько отгремело знаменитых имен, сколько позабыто прославленных книг, сколько сменилось литературных течений и мод, а эти чеховские однодневки как ни в чем не бывало живут и живут до сих пор, и наши внуки так же хохочут над ними, как хохотали деды и отцы. 当然, критики долго глядели на эти рассказы с высокомерным презрением. 但什么, что они считали безделками, оказалось нержавеющей сталью. 原来, что каждый рассказ есть и в самом деле стальная конструкция, которая так самобытна, изящна, легка и прочна, что даже легионам подражателей, пытавшимся в течение полувека шаблонизировать каждый эпитет, каждую интонацию Чехова, так и не удалось до сих пор нанести этим творениям хоть малейший ущерб. Уже восемьдесят лет зара зительный чеховский смех звучит так же счастливо и молодо, как звучал он в Бабкине, на Якиманке, в Сорочинцах, на Садо-во-Кудринской, на Луке.
III
Когда же этот счастливейший из русских великих талантов, заразивший своей бессмертной веселостью не только современников, но и миллионы еще не рожденных потомков, заплакал от гневной тоски, вызванной в нем «проклятой расейс-кой действительностью», – он и здесь обнаружил свою могучую власть над людьми.
Даже молодой Максим Горький, совершенно несклонный в те годы к слезам, и тот поддался этой власти. Вскоре после появления в печати чеховского рассказа «В овраге» Горький сообщил Чехову из Полтавской губернии:
«Читал я мужикамВ овраге”. Если бы вы видели, как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними»1.
Это свое соучастие в чеховском плаче Горький отмечал тогда не раз.
«Сколько дивных минут прожил я над Вашими книгами, сколько раз плакал над ними», – писал он Чехову еще в первом письме2.
И снова через несколько лет:
«На днях смотрелДядю Ваню”, смотрел иплакал, как баба, хотя я человек далеко не нервный»3.
Горький любил «Дядю Ваню», ходил смотреть его несколько раз и после тридцать девятого его представления сообщил Чехову в письме из Нижнего Новгорода:
«И плакала публика и актеры»4.
Таково было могущество чеховской скорби: даже профессионалы актеры после полусотни репетиций, после тридцати девяти представлений, когда пьеса давно уже стала для них
1中号. Го р ь к и й и А. Ч е х о в. Переписка, статьи, высказывания. M., 1951.
(斜体加. – KC)
2Там же. (斜体加. – KC)
3Там же. (斜体加. – KC)
4Там же. (斜体加. – KC) ежедневной привычкой, вместе со зрителями не могут удержаться от слез!
И как любили тогдашние люди покоряться этой чеховской тоске! Какой она казалась им прекрасной, облагораживающей, поэтичной, возвышенной! 而最重要的 (重复) – какая проявилась в ней необыкновенная сила: не было в литературе всего человечества другого такого поэта, который без всякого нагромождения ужасов, при помощи одной только тихой и сдержанной лирики мог исторгать у людей столько слез!
Ибо то, что многиеглавным образом реакционныекритики предпочитали считать мягкой, элегической жалобой, на самом деле было грозным проклятием всему бездушному и бездарному строю, создавшему Цыбукиных, Ионычей, унтеров Пришибеевых, «человеков в футляре» и др.
在短, в грусти он оказался так же могуч, как и в радости! И там и здесь, на этих двух полюсах человеческих чувств, у него равно великая власть над сердцами.
Но и в грусти и в радости до последнего вздоха оставалось при нем его художественное восхищение миром, которое в виде чудесной награды смолоду дается великим поэтам и не покидает их в самые черные дни.
Сколько мудрейших безуспешно пытались «жизнь полюбить больше, чем смысл ее», – полюбить прежде логики и даже наперекор всякой логике, как упорно тщились они убедить и себя и других, что «пусть они не верят в порядок вещей, но дороги им клейкие, распускающиеся весной листочки», это оставалось одной декларацией и почти никогда не осуществлялось на деле, потому что все клейкие листочки всех на свете лесов и садов не могли заслонить от них мучительного «порядка вещей». А Чехову не нужно было ни малейших усилий, чтобы в те минуты, когда мучительный порядок вещей переставал хоть на миг тяготить его ум, «нутром и чревом» отдаваться очарованиям жизни, и оттого-то в его книгах и письмах так много благодарности миру за то, что этот мир существует.
Превозмогая обожанье, Я наблюдал, боготворя…
«Так, 知道, весело было глядеть в окно на темневшие деревья, на речку…» (13, 135), «То есть душу можно отдать не чистому за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки и лужицы…» (14,129), «Роскошь природа! Так бы взял и съел ее!» (13, 134).
И он накидывался на нее, как обжора на лакомство. Она казалась ему восхитительно вкусной. Не осталось в России таких облаков, закатов, тропинок, березок, лунных и безлунных ночей, мартовских, августовских, январских пейзажей, которыми не лакомился бы он с ненасытной жадностью; и характерно, что в чеховских письмах гораздо больше говорится о природе, 比, 例如, в письмах таких общепризнанных поэтов природы, как Тютчев, Майков, 屠格涅夫, Полонский и Фет. Природа для него всегда событие, 和, говоря о ней, он, столь богатый словами, чаще всего находил всего лишь один эпитет: изумительная.
«Днем валит снег, а ночью во всю ивановскую светит луна, роскошная изумительная луна. Великолепно» (15, 443).
«В природе происходит нечто изумительное, трогательное, что окупает своей поэзией и новизною все неудобства жизни. Каждый день сюрпризы один лучше другого. Прилетели скворцы, везде журчит вода, на проталинах уже зеленеет трава» (15, 344).

大多数读经文Chukovsky:


所有的诗 (内容按字母顺序)

发表评论