иштөөлөрүнө:

"Поезд а", билим бер, Аны берүүгө дээрлик адеп-ахлактык талаптарды, кайра-сындырып, жана катуу камсыз, болушу мүмкүн, – анын жашоосунун негизги мазмуну, жана ролу, ал жакшы көргөн көпчүлүк – өз мугалимдин ролу. Ушундай жол менен гана, ал анын адеп-ахлак сулуулугу алды – өздөрүнө күжүрмөн эмгеги аркылуу. кокустан өз мойнуна бизге келген, Ал өзүнө алып, анын касиет-сапаттары мыкты белгилеринин бири. аялы ага жазган, ал Ылайык, жумшак мүнөз, Ал ага мындай деп жооп берди (катында 1903 жыл):
"Мен айтып коюшум керек, сени, менин табиятынан курч мүнөзү, Мен тез-жумшак болгон, ж.б.. жана башкалар., бирок өздөрүн кармап көнгөм, Анткени өзүн-өзү таркатуу жөнүндө татыктуу адам болуп калбайт. эски күндөрдө, мен тозок эмне деп өзүнчө " (20, 44-45).
«Я, мен моюнга, үй-бүлө менен да толкунданып. Мен негизинен тынчсыздана. көбүнчө орой, адилетсиз ", – Ал жаш кезинде бир тууганы мойнуна (13,51). Конкурси Ошентип, жана пайдалуу өмүр баяны, Бул күчтүү, эрктүү адам, smolodu, Анын айтымында,, Ал мындай деген: "тозок" Карри, Мен алардын ачуусун басуу мүмкүн, жок жаным бардык майда жана жөнөкөй, жана, мисалы, назиктиктин, жумшакты иштеп чыгуу, ыргытып жибер, Анын муундагы жазуучулардын эч бар.
Ал эми легендарлуу жөнөкөйлүк, анын күнүмдүк, туруктуу каалоо менен туманда, атак бошотуу, ошондой эле бир инстинкт эмес,, бирок "тарбия" натыйжасында.
"Мен уккан бир дымактуу адам эмесмин", – Ал жакын катында мойнуна алган. "Мен жөн гана кайдыгер адам оорумуш болуп, бирок аябай тынчсызданган " (14, 300), – Ал "Орусиянын" Санкт-Петербург өндүрүү кийин жазган. Чынында From, Ал алды 1896 , Ал: "ак чардагы", белгилүү кетириши, кыязы,, ага адабий ийгиликке дегенди канча. "Өз иштеринин ийгилигине, ал абдан сезимтал болгон", – анын жанын кейитип Анекдоты Suvorin боюнча турат. "Анекдоты өтө текебер, – Suvorin өз күндөлүгүнө мындай деп жазган, – Мен аткарбагандыгы үчүн себептери жөнүндө ага таасирлери айтып “кормление”, Ал туталана түшүп, алар угуп,. Ал терең сезим жок да мүмкүн эмес эле, бул ийгиликсиздик "аман.
Ошентип, Анекдоты кийин өзү анын сулуулугу менен кууп чыгарды, ал кууп чыкты, Ал ар дайым аны тамактандырып. Ооба, ал табигый болмок, Эгерде, мисалы, өлүм бир адам, кереметтүү күлүп Nosta Slaný көрүнгөн жана сыйкырлоо үчүн кайдыгер калган. эстөө, Анын алгачкы тамгалар менен дагы эле чегинен келет, ал эмес, жерде Анекдоты, анын ийгилиги менен мактанган, жана кээде, Дагы бир эмес, Анекдоты, анын адабий izvestnosti1 бекитүү жөнүндө парталарга.
эстөө, кантип чын дилимден ооруп чыгуусу Николай Efros жашоосунун акырына карата гана чабуул, деп бул узак турган суктанганын анын, анын үй-бүлөсүнүн досу, кызыгып, Art театрынын тарыхчы, Ал гезиттин мазмуну "Алчалуу бак" айтып жатканда,, Ал кичинекей өзүнүн оозго кабыл алынган (жана кечирилет) текст четтөө. "Мен бир сезимим бар, – Анекдоты жазган, – так менин жетишинче шыбап, туйбаган кыйды ", "Айтчы Efros, Мен мындан ары бир белгиси болуп саналат, аны менен болом ", "Жыртык кандай", ж.б.. д. (20, 164, 162, 161).
Ал алакандай эле эл эмеспи мүмкүн, Анекдоты ошол учурда болгон, ошондуктан абдан катаал болгон эмес. жүгөн, болгон, ал өзүнүн өмүрүн бардыгы өз жанын сактап, анткени ал ооруп, анан алсыз, жана бул аны дагы да ачык-айкын болуп калды, а анын сергек контролдоо учурунда башка нерселер канчалык оор болгон. эки жазуучулары, nozmozhnost башкаларга караганда жакын жана узак көрүү керек болчу, Жека-Бартс жана Potapenko, Экөө тең өз эскермелеринде белгиледи, Конкурси үчүн асмандан өзүнүн айкөлдүгү түшкөн жок.
"Биринчи мезгилде калкып жаштар жана тынчы жок-III,IX ийгилик, – жазган Жека-Бартс, – Чехтер ар бир студент ойлонбой текебердиги тажатма өзгөчөлүктөрүн кээде Башня таап, ал тургай,, балким,, rusticity. Бирок, кескин Диссонанс Санкт-Петербург, анын үчүнчү сапары менен кетти ".
боюнча Potapenko, көп эскерүүлөр Анекдоты "сүрөттөлөт бар, кан менен денеге, анда жок эле, Бул өбөктөп чыгып жатат, – туура, Биз адамдын бардык алсыздыгын берүү, кумар жок, каталарды жок, катасыз жок ..., Анекдоты эч бир периште болгон, эч ким адил ", жана жан-дили менен, анын жагымдуу сапаттары болгон, Байкоо Potapenko, "Оорутуучу ички күрөштүн натыйжасы, ал ага олжо "2 алуу кыйын.
1 Кара., Мисалы,, M.Eg анын каты. Анекдоты. – А. P. X Х о-жылы. таман. Собр. иштеп чыгуу. жана каттар. T. 13. C. 205 жана андан кийин.
‘ A.P. замандаштарынын эскерүүлөрүндө Анекдоты. M., 1960.

То же самое подметил в нем и Сергеенко. Он не виделся с Чеховым несколько лет и при новой встрече нашел его «с дисциплинированной волей и с постоянно действующим внутренним метрономом»1.
Но когда этот метроном хоть на мгновение прекращал свою всегдашнюю «деятельность», в характере Чехова обнаруживались такие черты, которые в обычное время ему неизменно удавалось подавлять и обуздывать. Вспомним его запальчивые письма о своем «благовестителе» Д.В. Григоровичепосле истории с «Лешим» (14, 416,420) или его мелочные и пресные письма к жене, совершенно лишенные обаятельной чеховской сдержанности и его безупречного литературного вкуса (19 жана 20).
Читая эти немногие, если можно так выразиться, античеховские письма, биз көрөбүз, как велика была его работа над собой, чтобы стать тем Чеховым, каким мы знаем его по огромному большинству его писем, по всем его книгам и бесчисленным мемуарам о нем.
Воспитывал он себя всю жизнь, но особенно крутов восьмидесятых годах. И знаменательно, что именно в этот период в его переписке начинают все чаще встречаться слова: «невоспитанность», «воспитание», «воспитанные люди», «воспитывать». кыязы,, что эта тема горячо занимает его. Он пишет еще в 1883 жыл:
«У наших гг. актеров все есть, но не хватает одного только: “воспитанности”" (13, 54).
И позже:
Публика «…дурно воспитана…» (14, 257).
«Человек… воспитанный и любящий не позволит себе…» и т.д. (14, 277).
«Недостаток же у тебя только один… Этотвоя крайняя невоспитанность» (13, 196).
«Мы можем сделать неравенство незаметным. В этом отношении многое сделают воспитание и культура» (12, 199).
«Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную» (18, 89).
Жана башкалар. д. жана башкалар. д. В устах Чехова эти слова имели в то время особенный смысл. Воспитанным называл он того, ким, подобно
‘П. А. Сергеенко. О Чехове// Сб.: жөнүндө конкурси. M., 1910. (Курсив мой. – KC) ага, долгими усилиями воли сам вырабатывал в себе благородство. В этом самовоспитании, в этой победе человека над своими инстинктами он видел отнюдь не самоцельную психогимнастику, а долг каждого человека перед всеми другими людьми, так как общее благо, по его убеждению, в значительной мере зависит от личного благородства людей.
Выйдя из рабьей среды и возненавидев ее такой испепеляющей ненавистью, которая впоследствии наполнила все его книги, он еще подростком пришел к убеждению, что лишь тот может победоносно бороться с обывательским загниванием человеческих душ, кто сам очистит себя от этого гноя. И так как два основных порока всякой обывательской души показались ему особенно мерзкими: надругательство над слабыми и самоуничижение пред сильными, – именно их он и решил истребить в себе начисто. Первый из них в его бесчисленных формахгрубость, заносчивость, чванство, надменность, высокомерие, зазнайство, самохвальство, спесивостьон словно выжег в себе каленым железом, со вторым же справиться было гораздо труднее. Потребовались героические усилия 1юли, чтобы рожденный вприниженном, скопидомном быту, где кланялись каждой кокарде и пресмыкались перед каждым кошельком, мог выработать в себе такую великолепную гордость. Об этом повествует он сам в знаменитом письме к Су-норину:
«Напишите-ка рассказ?tom, как молодой человек (то есть сам Чехов. – KC), сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший но урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любив-IIIий обедать у богатых родственников, лицемеривший и Богу и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, – напишите, как этот молодой человек выдавливает m;i себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь,,i настоящая человеческая» (14, 291).
Признание поразительное, и немудрено, что все пишущие (мен’ l•`x«me так часто цитируют эти слова, смакуют их и любуют IIIИМИ.

Но притом мало кто отмечает, что в этих словах говорится о чуде. Ведь, казалось бы, если тебе с детства привито рабье низкопоклонство перед каждым, кто хоть немного сильнее тебя, если ты, как и все «двуногое живье» той эпохи, воспитывался в лакействе, если тебя еще в родительском доме приучили пресмыкаться перед богатством и властью, льстить им, поддакивать им, жана, как бы ты ни старался подавить в себе эту холопью привычку, ал, хочешь не хочешь, будет сказываться до конца твоих дней даже в твоих жестах, улыбках, интонациях речи. И то, что Чехов добился победы и здесь, свидетельствует об одном его редкостном качестве, о котором будет сказано ниже, на дальнейших страницах. А покуда отметим и несколько раз подчеркнем, что Чехову удалоськак не удавалось почти никомуэто полное освобождение своей психики от всяких следов раболепства, подхалимства, угодничества, самоуничижения и льстивости. Принято обычно считать, что чувство собственного достоинства есть чувство природное и приобрести его путем воспитания нельзя. А Чехов приобрел его именно этим путем. Хоть и заглушенное влияниями мещанской среды, оно было присуще Антону Павловичу с самого раннего детства (о чем есть немало свидетельств в письмах и воспоминаниях старшего брата), все же нужна была гигантская воля, чтобы свести эти влияния к нулю.
Переберите все его письмани в одном не найдете ни единой строки, где бы хоть на йоту унизился он перед другими людьми или ради каких бы то ни было выгод сказал хоть одно подобострастное слово. Уже в одном из самых ранних, полудетских своих писем он учит брата Михаила самоуважению:
«Не нравится мне одно: зачем ты величаешь особу своюничтожным и незаметным братишкой”. Ничтожество свое сознаешь? Не всем, ага, Мишам надо быть одинаковыми. Ничтожество свое сознавай, знаешь где? Перед Богом, балким,, пред умом, красотой, природой, но не перед людьми. Среди людей нужно сознавать свое достоинство. Ведь ты не мошенник, честный человек? Ну и уважай в себе честного малого и знай, что честный малый не ничтожность» (13, 29).
И через несколько лет с таким же требованием обратился он к своему старшему брату, кайсы, сойдясь с женщиной без благословения церкви, всячески заискивал перед богомольным отцом, чтобы тот взглянул на его незаконную связь благосклонно.*
Чехов почувствовал рабье самоуничижение и здесь.
«Извини, менин балам, – писал он в 1883 жыл. -…Ты не идешь против рожна, а как будто бы заискиваешь у этого рожна… Какое дело тебе до того, как глядит на твое сожительство тот или другой раскольник? Чего ты лезешь к нему, чего ищешь? Пусть себе смотрит, как хочет… Ты знаешь, что ты прав, ну и стой на своем… В (незаискивающем) протесте-то и вся соль жизни, друг… А я бы на твоем месте, будь я семейный, никому бы не позволил…» и т. д. (13, 49-50).
Уже к середине восьмидесятых годов Чехов окончательно выдавил из себя последние «капли раба», и его уважение к себе стало заметнейшей чертой его личности.
мүнөздөлөт, что хотя со многими, особенно смолоду, держался он как будто нараспашку, хотя и называл свои пьесы пье-сенками, а свои рассказыпустяками, никто не дерзал фамильярничать с ним, хлопать его по плечу. Исключение, балким,, составлял его брат Александр, да и тот под своими разухабисто-дерзкими шутками таил глубокую почтительность к нему. Бул айкын болгон, что Чехов в совершенстве усвоил науку быть уступчивым, не будучи смиренным, и быть снисходительным, не будучи кротким. При всей своей деликатности он никогда не боялся обидеть другого, если тот хоть в микроскопической степени задевал его чувство уважения к себе.
The 1888 году один бездарный, но довольно влиятельный критик, много писавший о нем, пригласил его заочно к себе в гости, уверенный, что юный беллетрист будет рад завязать с мим знакомство и тем обеспечить себе максимальное благожелательство его будущих критических отзывов в самой авторитетной московской газете. Но Чехов, охотно посещавший всех и каждого, наотрез отказался приехать к нему. Тот обиделся. Чехов тогда же написал одному из их общих знакомых, что эта обида кажется ему вздорной претензией.
«Быть у него я не мог, – ал мындай деп жазган:, – потому что незнаком с ним. Экинчиден, я не бываю у тех людей, к которым я равноду-iii«`ii, как не обедаю на юбилеях тех писателей, которых я не ч п I ал. В-третьих, для меня еще не наступило время, чтобы идти и Мекку на поклонение…» (14, 79).
Чувство, продиктовавшее это письмо, вряд ли кто-нибудь решится назвать кротостью. Это чувство боевое, воинственное.

Оно всегда возникало у Чехова, когда ему приходилось становиться на страже своей писательской чести. Чехов предпочитал быть неучтивым и резким, лишь бы не проявить в какой бы то ни было мере заискивание перед теми, кто считается силой и властью.
Неподалеку от чеховского Мелихова находилось богатое имение Отрада, принадлежавшее графу Орлову-Давыдову. Осенью 1896 года Чехову понадобилось встретиться с графом по важному делу, но Чехов на первых порах предпочел отказаться от встречи:
«Ведь если он примет меня, как вельможа, и станет говорить со мной юпитерским тоном, свысока, то я не стану разговаривать и уйду» (16, 364).
Здесь он не разрешал себе никаких компромиссов. И от всей души презирал тех писателей, которые не умели воспитать в себе такую же гордость. Когда беллетрист Ясинский стал как ни в чем не бывало сотрудничать в той самой газете, где его только что выругал Виктор Буренин, Чехов написал о Ясинском:
«Своим появлением вНовом временион плюнул себе в лицо. Ни одна кошка во всем мире не издевалась так над мышью, как Буренин издевался над Ясинским и… и что же? Всякому безобразию есть свое приличие, а посему на месте Ясинского я не показывал бы носа не только вНов[ое] время”, но даже на Малую Итальянскую» (где помещалась редакция этой газеты. – KC) (14, 45).
Или вспомним его многолетние отношения с Сувориным. Суворин в ту пору был и сила и власть: издатель самой распространенной в России газеты, человек с огромными связями и притом колоссально богатый. Чехов сошелся с ним, как с самым близким товарищем. Конечно, и враги, и псевдодрузья, и завистники стали упорно твердить, что он извлекает из дружбы с Сувориным множество всякихглавным образом денежныхвыгод, ибо в ту пору уже никто не дружил с Сувориным бескорыстно.
Людям, не знавшим Чехова, эта клевета казалась похожей на правду, так как Суворин любил меценатствовать. У Суворина всегда был открыт кошелек для писателей, якшавшихся с ним. Уйму денег перебрали у него Маслов, Скальковский, Ясинский, Гиппиус, князь Барятинский, Мережковский, Потапенко… Одному Амфитеатрову он в короткое время дал не мень ше восемнадцати тысяч. И потому казалось вероятным, что его любимейший сотрудник, самый близкий к нему человек, тоже пользуется его тороватостью.
Никто не знал тогда и никто не поверил бы, что все невыгоды этой пагубной дружбы Чехов взвалил на себя, а все выгоды предоставил Суворину. Еще в самом начале их близости Суворин, көрүү, что Чехов нуждается в деньгах, предложил ему щедрый аванс, но Чехов, чтобы раз навсегда пресечь подобные поползновения Суворина, написал ему такие щепетильные строки:
«Скажу Вам откровенно и между нами: когда я начинал работать вНовом времени”, то почувствовал себя в Калифорнии… и дал себе слово писать возможно чаще, чтобы получать больше, – в этом нет ничего дурного; но когда я поближе познакомился с Вами и когда Вы стали для меня своим человеком, мнительность моя стала на дыбы, и работа в газете, сопряженная с получкой гонорара, потеряла для меня свою настоящую цену… я стал бояться, чтобы наши отношения не были омрачены чьей-нибудь мыслью, что Вы нужны мне как издатель, а не как человек…» (14, 159).
ал көрүнөт, ситуация довольно обычная: гордый бедняк, оберегая духовную свою независимость, не желает пользоваться благодеяниями богатого друга. Но не прошло и трех лет, как эти денежные отношения гордого бедняка к богачу приняли парадоксальный, почти невероятный характер. Ал бурулуп,, что не Чехов пользуется щедротами своего богатого друга, как об:|)том упорно злословили в тогдашних газетно-журнальных кругах, жана, напротив, богатый друг все больше и больше денег извлекает из дружбы с Чеховым.
Около двенадцати лет Суворин был почти монопольным издателем чеховских книг. Едва ли он стремился в данном случае к какой-нибудь чрезмерной наживе, но самый аппарат его издательской фирмы был поставлен так хищнически, что за все те годы, когда она печатала «Каштанку», «Хмурых людей», «Мужиков», «Детвору» и т. ж., чехтер, по самым умеренным иы кладкам, получил вдвое меньше того, что мог бы получить у другого издателя, особенно если принять во внимание, ошол ( унорип, по своей всегдашней расхлябанности, издавал книги СПУСТЯ рукава и с такими большими антрактами, которые были сушим разорением для автора.

В конце концов это стало ясно и Чехову, но он предпочел оставаться меценатом Суворина, лишь бы Суворин не сделался его меценатом1. Эта дружба, кроме огромных моральных убытков (так как газета Суворина в то время стала откровенно реакционной газетой), принесла ему тяжкий материальный ущерб. Зато когда дружба распалась, он мог с удовлетворением сказать, что в той атмосфере рабьего подхалимства, карьеризма и местничества, которая тогда окружала Суворина, ага, Анекдоты, единственному удалось сохранить до конца свое человеческое достоинство.
Такая же свобода от рабьих инстинктовво всех его поступках, дайыма.
Была у него незнакомая родня на Урале, жана, когда проездом через Екатеринбург он захотел познакомиться с нею, обнаружилось, что все этосамодовольные и чванные люди. Тогда он написал своей сестре:
«Прасковью Параменовну, Настасью Тихоновну, Собакия Семеныча и Матвея Сортирыча видеть я не буду» (15, 67).
И наотрез отказался от всякого с ними знакомства.
«Чехов был человек гордый», – вспоминает о нем театральный критик А. Кугель, с которым, по его же словам, автор «Чайки» не желал разговаривать, так как Кугель считался «грозою театров» и перед ним трепетали актеры и авторы пьес.
Такой же гордости требовал Чехов от всех.
«Зачем, зачем Морозов Савва пускает к себе аристократов? – возмущался он в одном позднем письме. – Ведь они наедятся, а потом… хохочут над ним, как над якутом. Я бы этих скотов палкой гнал» (19, 247).
К смирению и кротости он был совершенно не склонен. В том-то и заключалось редкое своеобразие его гармонического духовного облика, ошол, воспитав в себе беспредельную снисходительность к людям, он никогда не доводил ее до подобострастия, самоуничижения и кроткой уступчивости. Ибо чувство человеческого достоинства, добытое им с таким трудом, всегда было регулятором его поведения.
1 «Если бы… я был хозяином своих книг, – писал он Лейкину в 1889 жыл, – то мои бы “Күүгүм” жана “Рассказытеперь продавались бы не третьим изданием, а восемнадцатым» (14, 432).
Каких только надо не было в том нравственном кодексе, которому он подчинил свою жизнь! Одна из его ранних анонимных статей заключает в себе требование «искренно радо-иаться всякому чужому успеху, так как всякий, даже маленький, успех есть уже шаг к счастью и к правде» (7, 506).
И вся его биография свидетельствует, что он ни разу не уклонился от этого почти неисполнимого правила: действительно приучил себя радоваться всякому чужому успеху. И вот два замечательных надо, которые он тотчас же после своей сахалинской поездки предъявил к себе с особенной требовательностью:
«Работать надо, а все остальное к черту. Главноенадо быть справедливым, а остальное все приложится» (15, 131).
VII
И было бы, Албетте,, очень странно, если бы, воспитывая себя, этот человек не пытался перевоспитать и других. Воспитывать всех окружающих было его излюбленным делом, причем он с удивительным простосердечием верил в педагогическую силу наставлений и проповедей, же, ал аны, «нотаций».
«Судьба сделала меня нянькою, и я volens-nolens1 должен не забывать о педагогических мерах» (14, 376).
Даже флиртуя с красавицей Ликой Мизиновой, он среди исяких шуток и вздоров пишет ей такую нотацию:
«У Вас совсем нет потребности к правильному труду. Потому-то Вы больны, киснете и ревете и потому-то все Вы, кыздар, способны только на то, чтобы давать грошовые уроки… И другой раз не злите меня Вашей ленью и, сураныч, не вздумайте оправдываться. Где речь идет о срочной работе и о данном слове, там я не принимаю никаких оправданий. Не принимаю и не понимаю их» (15, 412).
Даже своей жене он пишет в любовном письме:
«Нельзя, нельзя так, дуся, несправедливости надо бояться. lla«)oбыть чистой в смысле справедливости, совершенно чисти» (19, 326).
Нолей-неволей (Лат.).

Көпчүлүк жатышмак аяттар:


Бардык поэзия (мазмун алиппе)

Таштап Жооп