թարգմանել:

«Дрессировать», воспитывать себя, предъявлять к себе почти непосильные моральные требования и строго следить за тем, чтобы они были выполнены, – здесь основное содержание его жизни, и эту роль он любил больше всегороль собственного своего воспитателя. Только этим путем он и добыл нравственную свою красотупутем упорного труда над собою. До нас случайно дошло его собственное признание в том, что одну из лучших черт своей личности он воспитал в себе сам. Когда его жена написала ему, что у него уступчивый, мягкий характер, он ответил ей (в письме 1903 տարի):
«Должен сказать тебе, что от природы характер у меня резкий, я вспыльчив и проч. и проч., но я привык сдерживать себя, ибо распускать себя порядочному человеку не подобает. В прежнее время я выделывал черт знает что» (20, 44-45).
«Ես, каюсь, слишком нервен с семьей. Я вообще нервен. Груб часто, несправедлив», – признавался он брату в юности (13,51). Тем-то и поучительна биография Чехова, что этот сильный, волевой человек, смолоду, по его словам, выделывавший «черт знает что», мог подавить свою вспыльчивость, выбросить из души все мелочное и пошлое и выработать в себе такую деликатность и мягкость, какими не обладал ни один из писателей его поколения.
И его легендарная скромность, его постоянное стремление к безвестности, к освобождению от славы есть тоже не только инстинкт, но и результат «дрессировки».
«Я человек честолюбивый по самые уши», – признавался он в одном интимном письме. «Я только прикидывался равнодушным человеком, но волновался ужасно» (14, 300), – писал он после петербургской постановки «Иванова». Уже из того, как воспринял он в 1896 году знаменитый провал своей «Чайки», ակներեւաբար, как много значил для него литературный успех. «К успеху своих произведений он был очень чувствителен», – свидетельствует в чеховском некрологе Суворин. «Чехов очень самолюбив, – записал Суворин у себя в дневнике, – и когда я высказал ему свои впечатления о причинах провалаЧайки”, он выслушивал их нетерпеливо. Пережить этот неуспех без глубокого волнения он не мог».
Так что когда Чехов гнал от себя свою славу, он гнал то, что манило его всегда. Да и было бы противоестественно, если бы человек такого жизнелюбия, такой феноменальной общитель ности оставался равнодушен к приманкам и очарованиям сланы. Вспомним, что в его ранних письмах еще попадаются строки, где он не по-чеховски хвалится своими успехами, а порою даже, опять-таки не по-чеховски, хлопочет об упрочении своей литературной известности1.
Вспомним, как страстно накинулся он в конце своей жизни на злополучного Николая Эфроса только за то, что этот давнишний его почитатель, друг его семьи, энтузиаст и летописец Художественного театра, пересказывая в газете содержание «Вишневого сада», допустил в своем пересказе мелкие (и вполне простительные) отклонения от текста. «У меня такое чувство, – писал Чехов, – точно меня помоями опоили и облили», «Скажи Эфросу, что я с ним больше не знаком», «Что это за вредное животное» и т. դ. (20, 164, 162, 161).
Это не могло бы случиться, если бы Чехов в ту пору не был так мучительно болен. Та узда, в которой он держал себя всю свою жизнь, тогда из-за его болезни ослабла, и благодаря этому нам стало еще более ясно, как суров был во все прочее время его неусыпный контроль над собой. Два писателя, имевших нозможность наблюдать его ближе и дольше других, Леонтьев-Щеглов и Потапенко, оба отметили в своих мемуарах, что к Чехову не с неба свалилось его благородство.
«В тот первый период жизнерадостной юности и неугомон-iii,ix успехов, – пишет Леонтьев-Щеглов, – Чехов обнаружи-вал по временам досадные черты какой-то студенческой легкомысленной заносчивости-и даже, գուցե, грубоватости. Но уже в третий его приезд в Петербург этих резких диссонансов как не бывало».
По словам Потапенко, во многих воспоминаниях Чехов изображается «существом, как бы лишенным плоти и крови, стоящим вне жизни, – праведником, отрешившимся от всех слабостей человеческих, без страстей, без заблуждений, без ошибок… Нет, Чехов не был ни ангелом, ни праведником», а его привлекательные душевные качества явились, по наблюдению Потапенко, «результатом мучительной внутренней борьбы, трудно доставшимися ему трофеями»2.
1 См., օրինակ, его письмо к М.Ег. Չեխովի. – A. P. Ч е х о в. Поли. собр. соч. и писем. T. 13. C. 205 и след.
А.П. Чехов в воспоминаниях современников. M., 1960.

То же самое подметил в нем и Сергеенко. Он не виделся с Чеховым несколько лет и при новой встрече нашел его «с дисциплинированной волей и с постоянно действующим внутренним метрономом»1.
Но когда этот метроном хоть на мгновение прекращал свою всегдашнюю «деятельность», в характере Чехова обнаруживались такие черты, которые в обычное время ему неизменно удавалось подавлять и обуздывать. Вспомним его запальчивые письма о своем «благовестителе» Д.В. Григоровичепосле истории с «Лешим» (14, 416,420) или его мелочные и пресные письма к жене, совершенно лишенные обаятельной чеховской сдержанности и его безупречного литературного вкуса (19 իսկ 20).
Читая эти немногие, если можно так выразиться, античеховские письма, мы видим, как велика была его работа над собой, чтобы стать тем Чеховым, каким мы знаем его по огромному большинству его писем, по всем его книгам и бесчисленным мемуарам о нем.
Воспитывал он себя всю жизнь, но особенно крутов восьмидесятых годах. И знаменательно, что именно в этот период в его переписке начинают все чаще встречаться слова: «невоспитанность», «воспитание», «воспитанные люди», «воспитывать». ակներեւաբար, что эта тема горячо занимает его. Он пишет еще в 1883 տարի:
«У наших гг. актеров все есть, но не хватает одного только: “воспитанности”» (13, 54).
И позже:
Публика «…дурно воспитана…» (14, 257).
«Человек… воспитанный и любящий не позволит себе…» и т.д. (14, 277).
«Недостаток же у тебя только один… Этотвоя крайняя невоспитанность» (13, 196).
«Мы можем сделать неравенство незаметным. В этом отношении многое сделают воспитание и культура» (12, 199).
«Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную» (18, 89).
Եւ այլն. դ. и т. դ. В устах Чехова эти слова имели в то время особенный смысл. Воспитанным называл он того, ով, подобно
‘П. A. Сергеенко. О Чехове// Сб.: Օգտվողի Չեխովի. M., 1910. (Курсив мой. – KC) է նրան, долгими усилиями воли сам вырабатывал в себе благородство. В этом самовоспитании, в этой победе человека над своими инстинктами он видел отнюдь не самоцельную психогимнастику, а долг каждого человека перед всеми другими людьми, так как общее благо, по его убеждению, в значительной мере зависит от личного благородства людей.
Выйдя из рабьей среды и возненавидев ее такой испепеляющей ненавистью, которая впоследствии наполнила все его книги, он еще подростком пришел к убеждению, что лишь тот может победоносно бороться с обывательским загниванием человеческих душ, кто сам очистит себя от этого гноя. И так как два основных порока всякой обывательской души показались ему особенно мерзкими: надругательство над слабыми и самоуничижение пред сильными, – именно их он и решил истребить в себе начисто. Первый из них в его бесчисленных формахгрубость, заносчивость, чванство, надменность, высокомерие, зазнайство, самохвальство, спесивостьон словно выжег в себе каленым железом, со вторым же справиться было гораздо труднее. Потребовались героические усилия 1юли, чтобы рожденный вприниженном, скопидомном быту, где кланялись каждой кокарде и пресмыкались перед каждым кошельком, мог выработать в себе такую великолепную гордость. Об этом повествует он сам в знаменитом письме к Су-норину:
«Напишите-ка рассказ?tom, как молодой человек (то есть сам Чехов. – KC), сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший но урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любив-IIIий обедать у богатых родственников, лицемеривший и Богу и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, – напишите, как этот молодой человек выдавливает m;i себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь,,i настоящая человеческая» (14, 291).
Признание поразительное, и немудрено, что все пишущие (ես’ l•`x«me так часто цитируют эти слова, смакуют их и любуют IIIИМИ.

Но притом мало кто отмечает, что в этих словах говорится о чуде. Ի վերջո,, դա է թվալ, если тебе с детства привито рабье низкопоклонство перед каждым, кто хоть немного сильнее тебя, если ты, как и все «двуногое живье» той эпохи, воспитывался в лакействе, если тебя еще в родительском доме приучили пресмыкаться перед богатством и властью, льстить им, поддакивать им, որ, как бы ты ни старался подавить в себе эту холопью привычку, նա, хочешь не хочешь, будет сказываться до конца твоих дней даже в твоих жестах, улыбках, интонациях речи. եւ այն, что Чехов добился победы и здесь, свидетельствует об одном его редкостном качестве, о котором будет сказано ниже, на дальнейших страницах. А покуда отметим и несколько раз подчеркнем, что Чехову удалоськак не удавалось почти никомуэто полное освобождение своей психики от всяких следов раболепства, подхалимства, угодничества, самоуничижения и льстивости. Принято обычно считать, что чувство собственного достоинства есть чувство природное и приобрести его путем воспитания нельзя. А Чехов приобрел его именно этим путем. Хоть и заглушенное влияниями мещанской среды, оно было присуще Антону Павловичу с самого раннего детства (о чем есть немало свидетельств в письмах и воспоминаниях старшего брата), все же нужна была гигантская воля, чтобы свести эти влияния к нулю.
Переберите все его письмани в одном не найдете ни единой строки, где бы хоть на йоту унизился он перед другими людьми или ради каких бы то ни было выгод сказал хоть одно подобострастное слово. Уже в одном из самых ранних, полудетских своих писем он учит брата Михаила самоуважению:
«Не нравится мне одно: зачем ты величаешь особу своюничтожным и незаметным братишкой”. Ничтожество свое сознаешь? Не всем, եղբայր, Мишам надо быть одинаковыми. Ничтожество свое сознавай, знаешь где? Перед Богом, գուցե, пред умом, красотой, природой, но не перед людьми. Среди людей нужно сознавать свое достоинство. Ведь ты не мошенник, честный человек? Ну и уважай в себе честного малого и знай, что честный малый не ничтожность» (13, 29).
И через несколько лет с таким же требованием обратился он к своему старшему брату, որը, сойдясь с женщиной без благословения церкви, всячески заискивал перед богомольным отцом, чтобы тот взглянул на его незаконную связь благосклонно.*
Чехов почувствовал рабье самоуничижение и здесь.
«Извини, իմ տղան, – писал он в 1883 տարի. -…Ты не идешь против рожна, а как будто бы заискиваешь у этого рожна… Какое дело тебе до того, как глядит на твое сожительство тот или другой раскольник? Чего ты лезешь к нему, чего ищешь? Пусть себе смотрит, как хочет… Ты знаешь, что ты прав, ну и стой на своем… В (незаискивающем) протесте-то и вся соль жизни, друг… А я бы на твоем месте, будь я семейный, никому бы не позволил…» и т. դ. (13, 49-50).
Уже к середине восьмидесятых годов Чехов окончательно выдавил из себя последние «капли раба», и его уважение к себе стало заметнейшей чертой его личности.
Հատկանշական է, что хотя со многими, особенно смолоду, держался он как будто нараспашку, хотя и называл свои пьесы пье-сенками, а свои рассказыпустяками, никто не дерзал фамильярничать с ним, хлопать его по плечу. Исключение, գուցե, составлял его брат Александр, да и тот под своими разухабисто-дерзкими шутками таил глубокую почтительность к нему. Видно было, что Чехов в совершенстве усвоил науку быть уступчивым, не будучи смиренным, и быть снисходительным, не будучи кротким. При всей своей деликатности он никогда не боялся обидеть другого, если тот хоть в микроскопической степени задевал его чувство уважения к себе.
The 1888 году один бездарный, но довольно влиятельный критик, много писавший о нем, пригласил его заочно к себе в гости, уверенный, что юный беллетрист будет рад завязать с мим знакомство и тем обеспечить себе максимальное благожелательство его будущих критических отзывов в самой авторитетной московской газете. Но Чехов, охотно посещавший всех и каждого, наотрез отказался приехать к нему. Тот обиделся. Чехов тогда же написал одному из их общих знакомых, что эта обида кажется ему вздорной претензией.
«Быть у него я не мог, – նա գրել է, – потому что незнаком с ним. Երկրորդը `, я не бываю у тех людей, к которым я равноду-iii«`ii, как не обедаю на юбилеях тех писателей, которых я не ч п I ал. В-третьих, для меня еще не наступило время, чтобы идти и Мекку на поклонение…» (14, 79).
Чувство, продиктовавшее это письмо, вряд ли кто-нибудь решится назвать кротостью. Это чувство боевое, воинственное.

Оно всегда возникало у Чехова, когда ему приходилось становиться на страже своей писательской чести. Чехов предпочитал быть неучтивым и резким, лишь бы не проявить в какой бы то ни было мере заискивание перед теми, кто считается силой и властью.
Неподалеку от чеховского Мелихова находилось богатое имение Отрада, принадлежавшее графу Орлову-Давыдову. Ի աշնանը 1896 года Чехову понадобилось встретиться с графом по важному делу, но Чехов на первых порах предпочел отказаться от встречи:
«Ведь если он примет меня, как вельможа, и станет говорить со мной юпитерским тоном, свысока, то я не стану разговаривать и уйду» (16, 364).
Здесь он не разрешал себе никаких компромиссов. И от всей души презирал тех писателей, которые не умели воспитать в себе такую же гордость. Когда беллетрист Ясинский стал как ни в чем не бывало сотрудничать в той самой газете, где его только что выругал Виктор Буренин, Чехов написал о Ясинском:
«Своим появлением вНовом временион плюнул себе в лицо. Ни одна кошка во всем мире не издевалась так над мышью, как Буренин издевался над Ясинским и… и что же? Всякому безобразию есть свое приличие, а посему на месте Ясинского я не показывал бы носа не только вНов[ое] время”, но даже на Малую Итальянскую» (где помещалась редакция этой газеты. – KC) (14, 45).
Или вспомним его многолетние отношения с Сувориным. Суворин в ту пору был и сила и власть: издатель самой распространенной в России газеты, человек с огромными связями и притом колоссально богатый. Чехов сошелся с ним, как с самым близким товарищем. իհարկե, и враги, и псевдодрузья, и завистники стали упорно твердить, что он извлекает из дружбы с Сувориным множество всякихглавным образом денежныхвыгод, ибо в ту пору уже никто не дружил с Сувориным бескорыстно.
Людям, не знавшим Чехова, эта клевета казалась похожей на правду, так как Суворин любил меценатствовать. У Суворина всегда был открыт кошелек для писателей, якшавшихся с ним. Уйму денег перебрали у него Маслов, Скальковский, Ясинский, Гиппиус, князь Барятинский, Мережковский, Потапенко… Одному Амфитеатрову он в короткое время дал не мень ше восемнадцати тысяч. И потому казалось вероятным, что его любимейший сотрудник, самый близкий к нему человек, тоже пользуется его тороватостью.
Никто не знал тогда и никто не поверил бы, что все невыгоды этой пагубной дружбы Чехов взвалил на себя, а все выгоды предоставил Суворину. Еще в самом начале их близости Суворин, видя, что Чехов нуждается в деньгах, предложил ему щедрый аванс, но Чехов, чтобы раз навсегда пресечь подобные поползновения Суворина, написал ему такие щепетильные строки:
«Скажу Вам откровенно и между нами: когда я начинал работать вНовом времени”, то почувствовал себя в Калифорнии… и дал себе слово писать возможно чаще, чтобы получать больше, – в этом нет ничего дурного; но когда я поближе познакомился с Вами и когда Вы стали для меня своим человеком, мнительность моя стала на дыбы, и работа в газете, сопряженная с получкой гонорара, потеряла для меня свою настоящую цену… я стал бояться, чтобы наши отношения не были омрачены чьей-нибудь мыслью, что Вы нужны мне как издатель, а не как человек…» (14, 159).
դա է թվալ, ситуация довольно обычная: гордый бедняк, оберегая духовную свою независимость, не желает пользоваться благодеяниями богатого друга. Но не прошло и трех лет, как эти денежные отношения гордого бедняка к богачу приняли парадоксальный, почти невероятный характер. պարզվեց, что не Чехов пользуется щедротами своего богатого друга, как об:|)том упорно злословили в тогдашних газетно-журнальных кругах, իսկ, напротив, богатый друг все больше и больше денег извлекает из дружбы с Чеховым.
Около двенадцати лет Суворин был почти монопольным издателем чеховских книг. Едва ли он стремился в данном случае к какой-нибудь чрезмерной наживе, но самый аппарат его издательской фирмы был поставлен так хищнически, что за все те годы, когда она печатала «Каштанку», «Хмурых людей», «Мужиков», «Детвору» и т. д., Չեխերը, по самым умеренным иы кладкам, получил вдвое меньше того, что мог бы получить у другого издателя, особенно если принять во внимание, որ ( унорип, по своей всегдашней расхлябанности, издавал книги СПУСТЯ рукава и с такими большими антрактами, которые были сушим разорением для автора.

В конце концов это стало ясно и Чехову, но он предпочел оставаться меценатом Суворина, лишь бы Суворин не сделался его меценатом1. Эта дружба, кроме огромных моральных убытков (так как газета Суворина в то время стала откровенно реакционной газетой), принесла ему тяжкий материальный ущерб. Зато когда дружба распалась, он мог с удовлетворением сказать, что в той атмосфере рабьего подхалимства, карьеризма и местничества, которая тогда окружала Суворина, է նրան, Չեխովի, единственному удалось сохранить до конца свое человеческое достоинство.
Такая же свобода от рабьих инстинктовво всех его поступках, միշտ.
Была у него незнакомая родня на Урале, իսկ, когда проездом через Екатеринбург он захотел познакомиться с нею, обнаружилось, что все этосамодовольные и чванные люди. Тогда он написал своей сестре:
«Прасковью Параменовну, Настасью Тихоновну, Собакия Семеныча и Матвея Сортирыча видеть я не буду» (15, 67).
И наотрез отказался от всякого с ними знакомства.
«Чехов был человек гордый», – вспоминает о нем театральный критик А. Кугель, с которым, по его же словам, автор «Чайки» не желал разговаривать, так как Кугель считался «грозою театров» и перед ним трепетали актеры и авторы пьес.
Такой же гордости требовал Чехов от всех.
«Зачем, зачем Морозов Савва пускает к себе аристократов? – возмущался он в одном позднем письме. – Ведь они наедятся, а потом… хохочут над ним, как над якутом. Я бы этих скотов палкой гнал» (19, 247).
К смирению и кротости он был совершенно не склонен. В том-то и заключалось редкое своеобразие его гармонического духовного облика, որ, воспитав в себе беспредельную снисходительность к людям, он никогда не доводил ее до подобострастия, самоуничижения и кроткой уступчивости. Ибо чувство человеческого достоинства, добытое им с таким трудом, всегда было регулятором его поведения.
1 «Если бы… я был хозяином своих книг, – писал он Лейкину в 1889 տարի, – то мои бы “Ի Մթնշաղի” իսկ “Рассказытеперь продавались бы не третьим изданием, а восемнадцатым» (14, 432).
Каких только надо не было в том нравственном кодексе, которому он подчинил свою жизнь! Одна из его ранних анонимных статей заключает в себе требование «искренно радо-иаться всякому чужому успеху, так как всякий, даже маленький, успех есть уже шаг к счастью и к правде» (7, 506).
И вся его биография свидетельствует, что он ни разу не уклонился от этого почти неисполнимого правила: действительно приучил себя радоваться всякому чужому успеху. И вот два замечательных надо, которые он тотчас же после своей сахалинской поездки предъявил к себе с особенной требовательностью:
«Работать надо, а все остальное к черту. կետ – надо быть справедливым, а остальное все приложится» (15, 131).
VII
И было бы, Իհարկե, очень странно, если бы, воспитывая себя, этот человек не пытался перевоспитать и других. Воспитывать всех окружающих было его излюбленным делом, причем он с удивительным простосердечием верил в педагогическую силу наставлений и проповедей, կամ, как он выражался, «нотаций».
«Судьба сделала меня нянькою, и я volens-nolens1 должен не забывать о педагогических мерах» (14, 376).
Даже флиртуя с красавицей Ликой Мизиновой, он среди исяких шуток и вздоров пишет ей такую нотацию:
«У Вас совсем нет потребности к правильному труду. Потому-то Вы больны, киснете и ревете и потому-то все Вы, աղջիկները, способны только на то, чтобы давать грошовые уроки… И другой раз не злите меня Вашей ленью и, Խնդրում եմ, не вздумайте оправдываться. Где речь идет о срочной работе и о данном слове, там я не принимаю никаких оправданий. Не принимаю и не понимаю их» (15, 412).
Даже своей жене он пишет в любовном письме:
«Нельзя, нельзя так, дуся, несправедливости надо бояться. lla«)oбыть чистой в смысле справедливости, совершенно чисти» (19, 326).
Нолей-неволей (лат.).

Առավել կարդալ հատվածներ Chukovsky:


բոլորը պոեզիա (բովանդակության այբբենական)

Թողնել Պատասխանել