翻译成:

“让我们写一出闹剧两幕!.. 同轴电缆1行动, 和我 – 2-E. ..费了一半“ (13, 174).
和Suvorin:
“让我们写一出悲剧 “何乐弗尼” 在歌剧的动机 “朱迪思”, 这将迫使爱上了朱何乐弗尼...情节是很多. 可以 “所罗门” 写, 你可以把拿破仑三世和尤金妮亚或拿破仑一世在易北河“ (14, 234).
它是几年:
“两型三让我们写一个故事...你开始, 我结束» (15, 275).
甚至与Goltsev, 法学教授, 完全不适合纯文学, 他不会介意坐下来写戏, “这, 也许, 和会写, 当你hochetsya. 我想. 想想看-KA“ (16, 110).
它与所有的友好合作的大师的愿望, 即使是最小的作者,他是真的有, 截至一有机会,他欣然接受了这种合作.
Shchepkina-Kupernik回忆:
“不知怎的,安东开始我写了两个独幕剧,并给我写了很长的独白为她的第一”.
当? AS. Suvorin了契诃夫是一个提议,并同意共同编写的戏剧, 契诃夫用他一贯的能量, 这被称为卷起了袖子, 立即把此事,并在详细的长信开发的发挥所有十个字符, 而不是他的错, 如果案件土崩瓦解.
他喜欢在公司旅游. 在伊朗,他与他的儿子Suvorina去, 非洲 – 马克西姆Kovalevsky, 伏尔加 – 与波塔潘科, 在顿涅茨克草原 – 与Pleshcheev.
“关于一趟Babkino在我的整个强盗团伙忏悔什么决定等等: 去!» – 他写道阿列克谢Kiselyov (14, 43).
“我常常想: 难道我们不收集一个大公司,不出国千万? 这将是既便宜又好玩“, – 他写道:Lintvarevyh 1894 年 (16, 171).
与人和流浪人的工作, 但最重要的是,他喜欢与人有乐趣, 行为悍然, 与他们一起笑,. “我们去了四边形, 爷爷, 很舒服童车, – 他从苏梅在八十年代末写道普列谢耶夫. – 笑, 冒险, 误解, 停止, 在路上会议是很多很多......呵呵, 如果你是与我们看到我们的愤怒赶车罗马, 上这是不可能看不笑......我们吃了喝了每半小时......笑绞痛......非常心脏后, 快乐会议涨幅总体肆意的笑声, 每天晚上重复的笑声,然后仔细地“ (14, 128-129).
笑声是不是不合理, 因为他的理由是契诃夫.

这个年轻的, 不朽欢快的笑声契诃夫被释放, 那, 他刚在他的努力得到至少发布了喘息的一小时, 乐趣和他拍出来的, 并且它不可能不与他一起欢笑. 那么除了布哈拉长袍, vymazhet脸上带着烟灰, 她戴着头巾,假装“贝都因人”, 检察官本人zagrimiruet, 身着华丽的金色刺绣制服, 属于别墅的拥有者, 并说对他的朋友列维坦起诉书, 演讲, 哪, 据他的弟弟, “所有被迫死的笑声”. 契诃夫和列维坦指责逃避征兵的, 在秘密蒸馏, 在暗中现金透支贷款的维护,并邀请到他的另一个朋友的这个闹剧审判席, 建筑师Shechtel, 作为民事当事人.
莫斯科警察把一个沉重的西瓜之手, 裹着在厚纸, 并告诉他愁眉不展务实,: «炸弹!.. 把车站, 是看到谨慎“, – 或说服一个天真的年轻作家圣洁, 他的鸽子羽毛咖啡色来自交叉​​鸽子之间有一只猫, 住在同一个院子里, 如在本猫的涂层是一样的颜色, 或欺负他的妻子打扮迈克尔给她写诊断书, 她是“生病了口技”, – 这个调皮的它总是画.
他砸他的头醉诗人. 捷克人赶到对待他,并带着他年轻的作家. “谁与你同在?» – “医务人员”. – “给他的烦恼?» – “当然”. – “有多少?» – “Kopeek三十”.
而青年作家感激地交给三角钱.
在这种纯粹的儿童重力对各种调皮的恶作剧, 滑稽表演, 即兴契诃夫是非常相似的另一个伟大的头脑鸥和zhiznelyubtsa的 – Dikkensa的.
契诃夫与艺术家Svobodin和公司的其他朋友在一个小城镇阿克提卡来过一次. 住酒店. Svobodin, 才华横溢的性格演员, 我开始发挥重要图, 迫使颤抖整个酒店, 和契诃夫接手他的走狗的作用,创造了被宠坏的计数斯科格走狗的这样一个令人信服的艺术形象, 人, 谁见证了这一游戏, 四十年, 她回忆, 不由得smeha1.
或者,他去与他的母亲培养, 姐姐和大提琴家谢马什科. 在与他们的车是一个受欢迎的莫斯科莎士比亚Storozhenko. 自契诃夫的妹妹直到最近女学生, 她是他最喜欢的教授敬畏. “玛莎, – 他在信中说:契诃夫, – 在假装一路, 很陌生,我和谢马什科......为了惩罚这种鸡毛蒜皮的小事, 我大声谈起, 我曾担任伯爵夫人凯勒厨师和我有很好的绅士; 饮酒前, 每次我向她鞠躬的母亲和时间,想尽快在莫斯科找到一个好地方 (公务员. – KC). 谢马什科描绘代客“ (14, 394).
这些即兴契诃夫和其他参与. 当他来到提出狩猎牙医, 他的哥哥迈克尔穿上女人的衣服, 它变成了一个漂亮的姑娘。, 打开大门,患者, 还有的患者是从巴布金居民五六人. 在此之前,这些人, 必须, 他们不知道的艺术倾向, 但契诃夫感染他们与他的即兴创作, 他们心甘情愿地加入了游戏. 当他的病人中,他参观了他的哥哥亚历山大, 捷克人突然出现在他的嘴里巨大的煤钳, 并开始“手术”, 其中,当, 据Sergeenko, 目前哄堂大笑. “但是,这只是冠. 科学的胜利. 安东拉怒吼的嘴好伴侣 “病人” 巨大的坏牙 (软木) 它表明公众“.
所以你看它在这个时候: 高大, 优雅, 灵活, 非常手机, 浅棕色的欢乐的眼睛,, 磁引起他的一切.
在比赛中,他不喜欢成为一个独奏者. 他的全部事业的他一直戴着, 可以这么说, 有点大男子主义性格:
“我们已经为自己建造一个轮盘赌......收入的常见原因 – 野餐. 我赌台管理员“ (15, 208).
“我有一个化妆舞会”.
1 中号. P. 捷克人. 围绕契诃夫. 会议和印象. 中号” 1960.

«Затеваем на праздниках олимпийские игры в нашем дворе и, между прочим, хотим играть в бабки» (14, 91-92).
Даже усталых и старых приобщал он к своей неугомонной веселости. Долго не мог опомниться старик Григорович, нечаянно попавший в самый разгар кутерьмы, которую вместе со своими гостями устроил Чехов у себя на московской квартире. В эту молодую кутерьму в конце концов втянулся и он, автор «Антона Горемыки», седой патриарх, а потом вспоминал о ней с комическим ужасом, воздевая руки к небесам:
«Если бы вы только знали, что там у Чеховых происходило! Вакханалия… настоящая вакханалия!»1
А его ранние письма к родным и друзьям… Читая их, смеешься даже неудачным остротам, ибо они так и пышут веселостью. Возвращает он, 例如, приятелю взятый у того на время сюртук:
«Желаю, чтобы он у тебя женился и народил множество маленьких сюртучков» (13, 87).
Какой-то пасквилянт написал стишки, где назвал его ветеринарным врачом, «хотя, – сообщает Чехов, – я никогда не имел чести лечить автора» (13, 379).
和, как это часто бывает в счастливых, молодых, сплоченных семьях, в полковых и школьных коллективах, 捷克人, разговаривая с близкими, заменял обычные их имена фамильярными кличками. Многие из этих причудливых кличек прилипали к людям на всю жизнь, но он неистощимо придумывал новые, и нередко данное им прозвище оказывалось гораздо точнее, чем то случайное имя, которое у человека было в паспорте.
Лику Мизинову он звал Канталупа, брата своего АлександраФилинюга, детородный чиновник; брата НиколаяМордокривенко, а всего чащеКосой или Кокоша, а какую-то девицуСамрварочка.
Иван Щеглов был у него герцог Альба, или Жан, или милая Жанушка; Борис СуворинБарбарис; Сережа Киселев, гимназист, назывался попеременно то Грипп, то Коклюш.
Музыкант Мариан Ромуальдович был превращен им в Мармелада Фортепьяновича.
1 中号. P. Ч е х о в. 围绕契诃夫.
Себя самого Чехов величал в своих письмах то Гунияди Янос, то Достойнов-Благонравов, то Бокль, то граф Черномор-дик, то Повсекакий, то Аркадий Тарантулов, то Дон Антонио, то академик Тото, то Шиллер Шекспирович Гете.
Клички раздавались родным и приятелям, 可以这么说, на основе взаимности. 和, 例如, его брат Александр, 反过来,, называл его Гейним, Стамеска, Тридцать Три моментально. Для Щеглова он был Антуан и Потемкин, для Яворскойадмирал Авелан.
Здесь дело не столько в кличках, сколько в той «вакханалии» веселости, которая их порождала.
И в тогдашних писаниях Чехова та же вакханалия веселости. «Из меня водевильные сюжеты прут, как нефть из бакинских недр!» – восклицал Антон Павлович в конце восьмидесятых годов (14, 259).
Изобилие кипящих в нем творческих сил поражало всякого, с кем он в то время встречался. «Образы теснились к нему веселой и легкой гурьбой», – вспоминал Владимир Короленко1. «Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья»2.
«- Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? – спросил он у Короленко, когда тот только что познакомился с ним. – 这里.
Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещьэто оказалась пепельница, – поставил ее передо мною и сказал:
Хотитезавтра будет рассказ… ЗаглавиеПепельница»3.
И Короленко показалось, что над пепельницей «начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм», но уже оживленные юмором.
Всех изумляла тогда именно эта свобода и легкость, с которой бьющая в нем через край могучая энергия творчества воплощалась в несметное множество бесконечно разнообраз 1А.П. 契诃夫在同时代的回忆录. M., 1960.
2Там же.
3Там же. ных рассказов. С самой ранней юности, лет десятьдвенадцать подряд, Чехов работал, как фабрика, не зная ни минуты простоя, выбрасывая горы продукции, 和, хотя среди этой продукции на первых порах попадалось и некоторое количество брака, в скором времени Чехов, нисколько не снижая своих темпов, стал выпускать, как будто по конвейеру, бесперебойно, один за другим, целые десятки шедевров, написанных с такой виртуозностью, что иному даже крупному таланту, например Василию Слепцову, понадобилось бы на каждый из них никак не меньше полугода работы. А он создавал их без натуги, чуть ли не ежедневно, один за другим: и «Орден», и «Хирургию», и «Канитель», и «Лошадиную фамилию», и «Дочь Альбиона», и «Шило в мешке», и «Живую хронологию», и «Аптекаршу», и «Женское счастье», и мириады других, и в каждом из них уже восьмое десятилетие живет его неумолкающий хохот.
«Чехова, тоже приложение, прочитал две книжки, хохотал как черт, – писал Максиму Горькому какой-то крестьянин. – Матери с женой читал то же самое, разливаютсяхохочут. 这里 – и смешно, а мило
Это было очень давно. А уже в наше время в Москве студентки первого курса медвуза, собираясь на ночное дежурство, взяли у меня какой-то чеховский том и всю ночь прохохотали до икоты. «Дежурство кончилось, пора расходиться, а мы все еще читаем и смеемся как дуры».
Через столько мировых катастроф, через три войны, через три революции прошла эта юмористика Чехова. Сколько царств рушилось вокруг, сколько отгремело знаменитых имен, сколько позабыто прославленных книг, сколько сменилось литературных течений и мод, а эти чеховские однодневки как ни в чем не бывало живут и живут до сих пор, и наши внуки так же хохочут над ними, как хохотали деды и отцы. 当然, критики долго глядели на эти рассказы с высокомерным презрением. Но то, что они считали безделками, оказалось нержавеющей сталью. 原来, что каждый рассказ есть и в самом деле стальная конструкция, которая так самобытна, изящна, легка и прочна, что даже легионам подражателей, пытавшимся в течение полувека шаблонизировать каждый эпитет, каждую интонацию Чехова, так и не удалось до сих пор нанести этим творениям хоть малейший ущерб. Уже восемьдесят лет зара зительный чеховский смех звучит так же счастливо и молодо, как звучал он в Бабкине, на Якиманке, в Сорочинцах, на Садо-во-Кудринской, на Луке.
III
Когда же этот счастливейший из русских великих талантов, заразивший своей бессмертной веселостью не только современников, но и миллионы еще не рожденных потомков, заплакал от гневной тоски, вызванной в нем «проклятой расейс-кой действительностью», – он и здесь обнаружил свою могучую власть над людьми.
Даже молодой Максим Горький, совершенно несклонный в те годы к слезам, и тот поддался этой власти. Вскоре после появления в печати чеховского рассказа «В овраге» Горький сообщил Чехову из Полтавской губернии:
«Читал я мужикамВ овраге”. Если бы вы видели, как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними»1.
Это свое соучастие в чеховском плаче Горький отмечал тогда не раз.
«Сколько дивных минут прожил я над Вашими книгами, сколько раз плакал над ними», – писал он Чехову еще в первом письме2.
И снова через несколько лет:
«На днях смотрелДядю Ваню”, смотрел иплакал, как баба, хотя я человек далеко не нервный»3.
Горький любил «Дядю Ваню», ходил смотреть его несколько раз и после тридцать девятого его представления сообщил Чехову в письме из Нижнего Новгорода:
«И плакала публика и актеры»4.
Таково было могущество чеховской скорби: даже профессионалы актеры после полусотни репетиций, после тридцати девяти представлений, когда пьеса давно уже стала для них
1中号. Го р ь к и й и А. Ч е х о в. Переписка, статьи, высказывания. M., 1951.
(斜体加. – KC)
2Там же. (斜体加. – KC)
3Там же. (斜体加. – KC)
4Там же. (斜体加. – KC) ежедневной привычкой, вместе со зрителями не могут удержаться от слез!
И как любили тогдашние люди покоряться этой чеховской тоске! Какой она казалась им прекрасной, облагораживающей, поэтичной, возвышенной! 而最重要的 (重复) – какая проявилась в ней необыкновенная сила: не было в литературе всего человечества другого такого поэта, который без всякого нагромождения ужасов, при помощи одной только тихой и сдержанной лирики мог исторгать у людей столько слез!
Ибо то, что многиеглавным образом реакционныекритики предпочитали считать мягкой, элегической жалобой, на самом деле было грозным проклятием всему бездушному и бездарному строю, создавшему Цыбукиных, Ионычей, унтеров Пришибеевых, «человеков в футляре» и др.
在短, в грусти он оказался так же могуч, как и в радости! И там и здесь, на этих двух полюсах человеческих чувств, у него равно великая власть над сердцами.
Но и в грусти и в радости до последнего вздоха оставалось при нем его художественное восхищение миром, которое в виде чудесной награды смолоду дается великим поэтам и не покидает их в самые черные дни.
Сколько мудрейших безуспешно пытались «жизнь полюбить больше, чем смысл ее», – полюбить прежде логики и даже наперекор всякой логике, как упорно тщились они убедить и себя и других, что «пусть они не верят в порядок вещей, но дороги им клейкие, распускающиеся весной листочки», это оставалось одной декларацией и почти никогда не осуществлялось на деле, потому что все клейкие листочки всех на свете лесов и садов не могли заслонить от них мучительного «порядка вещей». А Чехову не нужно было ни малейших усилий, чтобы в те минуты, когда мучительный порядок вещей переставал хоть на миг тяготить его ум, «нутром и чревом» отдаваться очарованиям жизни, и оттого-то в его книгах и письмах так много благодарности миру за то, что этот мир существует.
Превозмогая обожанье, Я наблюдал, боготворя…
«Так, 知道, весело было глядеть в окно на темневшие деревья, на речку…» (13, 135), «То есть душу можно отдать не чистому за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки и лужицы…» (14,129), «Роскошь природа! Так бы взял и съел ее!» (13, 134).
И он накидывался на нее, как обжора на лакомство. Она казалась ему восхитительно вкусной. Не осталось в России таких облаков, закатов, тропинок, березок, лунных и безлунных ночей, мартовских, августовских, январских пейзажей, которыми не лакомился бы он с ненасытной жадностью; и характерно, что в чеховских письмах гораздо больше говорится о природе, чем, 例如, в письмах таких общепризнанных поэтов природы, как Тютчев, Майков, 屠格涅夫, Полонский и Фет. Природа для него всегда событие, 和, говоря о ней, он, столь богатый словами, чаще всего находил всего лишь один эпитет: изумительная.
«Днем валит снег, а ночью во всю ивановскую светит луна, роскошная изумительная луна. Великолепно» (15, 443).
«В природе происходит нечто изумительное, трогательное, что окупает своей поэзией и новизною все неудобства жизни. Каждый день сюрпризы один лучше другого. Прилетели скворцы, везде журчит вода, на проталинах уже зеленеет трава» (15, 344).
«Погода здесь изумительная, удивительная. Такая прелесть, что и выразить не могу…» (17, 238).
Как возлюбленная для влюбленного, природа была для него каждую минуту нова и чудесна, и все его письма, где он говорит о природе, 是, 有效, любовные письма.
«Погода чудесная. Все поет, цветет, блещет красотой. Сад уже совсем зеленый, даже дубы распустились… Каждый день родятся миллиарды существ» (14, 355).
Огромна во всех его письмах эта интенсивность восхищения природой:
«Природа удивительна до бешенства и отчаяния… Подлец я за то, что не умею рисовать…» (14, 140).
«Погода изумительна. Цветут розы и астры, летят журавли, кричат перелетные щеглы и дрозды. Один восторг» (16,361).
«Две трети дороги пришлось ехать лесом, под луной, и самочувствие у меня было удивительное, какого давно уже не было, точно я возвращался со свидания» (16, 146).

«Да, в деревне теперь хорошо. Не только хорошо, но даже изумительно… У меня ни гроша, но я рассуждаю так: богат не тот, у кого много денег, а тот, кто имеет средства жить теперь в роскошной обстановке, какую дает ранняя весна» (15, 375).
И как темпераментно гневался он на природу, когда она оказывалась не такой изумительной, как этого хотелось ему:
«Погода сволочная… Дорога прескучнейшая, можно околеть от тоски» (13, 226), «Небо глупо, как пробка…» (13, 211).
Вообще связь его с природой была так неразрывна, что он в своих письмах либо проклинал ее, либо радовался ей до восторга, но никогда не чувствовал равнодушия к ней.
Равнодушие вообще было чуждо ему, иначе он не был бы великим художником, и когда однажды, в начале девяностых годов, на короткое время нашла на него полоса равнодушия, даже не равнодушия, а житейской усталости, он почувствовал к себе самому отвращение, словно он болен постыдной болезнью. Так омерзительно было ему равнодушие. Ибо его главное, основное, всегдашнее чувствожадный аппетит к бытию, любопытство к осязаемому, конкретному миру, ко всем его делам и явлениям. С полным правом он мог бы сказать о себе то, что говорит у него один из самых грустных его персонажей:
«Я готов был обнять и вместить в свою короткую жизнь все, доступное человеку. Мне хотелось и говорить, и читать, и стучать молотом где-нибудь в большом заводе, и стоять на вахте, и пахать. Меня тянуло и на Невский, 在现场, и в море – 到处, куда хватало мое воображение» (8, 218).
Это не беллетристика, а подлинное чеховское чувство, присущее ему во все времена. «И в самом деле мне теперь так сильно хочется всякой всячины, – 他写道:, 例如, Суворину в 1894 年, – как будто наступили заговены. Так бы, 似乎, все съел: и заграницу, и хороший роман… И какая-то сила, точно предчувствие, торопит, чтобы я спешил…» (16, 155-156). «Мне хочется жить, и куда-то тянет меня какая-то сила. Надо бы в Испанию и в Африку» (16, 152).
Позднее, 在 1900 年, уже скованный смертельной болезнью, он говорил молодому писателю:
«Я бы на Вашем месте в Индию укатил, черт знает куда, я бы еще два факультета прошел» (18, 324).
И как горячо возразил он на угрюмую толстовскую притчу «Много ли человеку земли нужно?», где доказывалось, что человеку, хотя он и мечтает о захвате необъятных пространств, нужны только те три аршина, которые будут отведены для его погребения.
«Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку…писал он вКрыжовнике”. – Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить свои свойства и особенности своего свободного духа» (9, 269).
Ибо «солнце не восходит два раза в день, и жизнь дается не дважды» (8, 226).
Как издевался он над теми писателями, 那, домосед-ствуя в четырех стенах, наблюдают жизнь с одного лишь Тучкова моста: лежат себе на диване, в номере, а в соседнем номере направо какая-то немка жарит на керосинке котлеты, а налеводевки стучат бутылками пива по столу. И в конце концов писатель начинает смотреть на все «с точки зрения меблированных комнат» и пишет уже «только о немке, о девках, о грязных салфетках» (7, 501).
Сам Чехов уже к тридцатилетнему возрасту побывал и во Владивостоке, и в Гонконге, и на Цейлоне, и в Сингапуре, и в Индии, и в Архипелаге, и в Стамбуле и еще не успел отдохнуть после этой поездки, как уже отправился в Вену, в Венецию, в Рим, в Неаполь, в Монте-Карло, в Париж.
«Ахнуть не успел, как уже невидимая сила опять влечет меня в таинственную даль» (15, 169).
Стоило ему просидеть хоть полгода на месте, и письма его наполнялись мечтами о новой дороге.
«Душа моя просится вширь и ввысь..» (15, 391).
«Мне ужасно, ужасно хочется парохода и вообще воли» (15, 386).
«Кажется, что если я в этом году не понюхаю палубы, то возненавижу свою усадьбу» (15, 390).
И при этом тысячи планов:
«У меня был Л[ев] 大号[ьвович] 厚, и мы сговорились ехать вместе в Америку» (16, 17).
«Все жду Ковалевского, поедем вместе в Африку» (17, 189).

«Поехал бы и на Принцевы острова, и в Константинополь, и опять в Индию, и на Сахалин» (15, 385-386).
«Я бы с удовольствием двинул теперь к Северному полюсу, куда-нибудь на Новую Землю, на Шпицберген» (19, 259).
Со свойственной ему энергичной экспрессией описывал он те наслаждения, которые дает ему скитальчество:
«Проплыл я по Амуру больше тысячи верст и видел миллионы пейзажей… Право, столько видел богатства и столько получил наслаждений, что и помереть теперь не страшно» (15, 120-121).
|:¦’.¦.-.i.i.- `¦.¦..’.¦¦¦¦
|

大多数读经文Chukovsky:


所有的诗 (内容按字母顺序)

发表评论