иштөөлөрүнө:

"Эки актыларда маскөөлүк жазып чыгалы!.. 1-аракетти жөнгө салуу, менчи – 2-е ... жарымынан алым " (13, 174).
Ошондо Suvorin:
"Кел, каргашадан жазып чыгалы “Holofernes” опера ниет жөнүндө “Джудит”, Джудит Holofernes сүйүп түшүп мажбурлай турган ... участогу көп. алат “Сулайман” жазуу, Сиз жолу жок "боюнча Наполеон III жана Eugènia же Наполеон I алышат (14, 234).
Ал бир нече жыл:
"Эки-үч Бир окуяны жазып көрөлү ... Сиз башталат, Мен жок " (15, 275).
Андан сырткары, ал тургай Goltsev менен, мыйзам окутуучу, Көркөм адабиятта үчүн толугу менен жараксыз, Ал драма жазуу үчүн отуруп каршы эмесмин, "турган, балким,, жана жаз келет, сен hochetsya. Мен каалайм. жөнүндө ойлонуп, ага-Ка " (16, 110).
Бул баары менен достук кызматташтык улуу мастерлердин кумарлары менен кошо жок болот, ал тургай, майда-жазуучулар, ал чын эле, биринчи эле мүмкүнчүлүктөн пайдаланып, ал даярдуулук менен, мисалы, кызматташуу үчүн кабыл алынган.
Shchepkina-Kupernik мындай деп эскерет::
"Эмнегедир Антон эки бир иш үчүн келип, мени менен бир нерселерди жаза баштады, анын биринчи мага көп монологун жазган".
Качан? AS. Suvorin Анекдоты сунуш болуп алып, драма-жазуу үчүн Токой макул, Анекдоты Ал адатынча өзүнүн ордуна энергия менен, Анын пистолети чейин тоголотуп деп аталат, дароо эле спектаклдин бардык он белгиден көп катта ирети менен иштеп алып, жана анын күнөөсү жок, иши кулап калган болсо,.
Ал компаниянын баруу жакшы. Иранда өзүнүн уулу Suvorina менен бара жаткан, из Africa – Максим Kovalevsky, Volga – Potapenko менен, Ош талаа менен – Pleshcheev менен.
"Каракчылардын бүт бригада жөнүндө Babkino сапар тууралуу эмне Shrove ушундай чечим кабыл алды: барып,!" – Ал Алексей Машталер жазды (14, 43).
"Мен көп ойлоном: Биз эмес, ири компанияны чогултуп кылышыбыз керек жана чет өлкөгө барып, жок,? Бул арзан жана кызыктуу да болмок ", – Ал Lintvarevyh жазган 1894 жыл (16, 171).
адамдар жана адашкан адамдар менен иш алып баруу, Бирок баарынан көп, ал адамдар менен кызыктуу болушу үчүн, жакшы, мамиле кысым, алар менен чогуу күлгүлө,. "Биз төрт бурчтук барды, ата, абдан жакшы Малышу, – Ал кеч сексенинчи Черкассы тартып Pleshcheyev жазат. – күлүү, укмуштуу окуялар, түшүнбөстүктөр, аялдамаларды, Ох жолдо жолугушуулар ... бир топ көп болгон, Сиз биз менен бирге болгон жана бизге ачууланып пресстегич Роман көрсө, ал күлүп туруп карап мүмкүн болгон күнү ... Биз ... жеп, ар бир жарым саат ичип коликасында күлөт ... абдан жүрөк кийин, кубанычтуу жолугушуу жалпы бирдей күлкүсү жогорулады, жана күлкү, андан кийин ар бир түнү кайталады " (14, 128-129).
күлкү негизсиз болгон эмес, Анын себеби Анекдоты болду.

бул жаш, immortally шайыр күлкү Анекдоты катары бошотулган, ошол, Көп өтпөй ал өзүнүн оор жумуш дегенде мөөнөткө бир саат берилди арасында эле, кызыктуу жана анын ичинен чыгып сабап,, жана аны менен бирге, күлө турган убак эмес, мүмкүн эмес эле. Андан кийин Бухара чапандын кошумча, кочуш менен анын жүзүн vymazhet, Ал тебетей кийген жана түр "бедуин", прокурор өзү zagrimiruet, жылтылдаган алтын саймалуу кийим кийген, дачалар менчик ээсине таандык болгон, жана анын досу диктор каршы Айыптоодо мындай дейт:, сүйлөө, кайсы, Анын бир тууганынын айтымында,, "Күлкү өлүүгө аргасыз All". Анекдоты жана диктор аскерге качкан деп айыпталууда, жана жашыруун шарап, жана жашыруун акча алдын ала кредиттердин тейлөөгө жана анын досу башка ушул келекелей сот жүргүзүлчү иш-чарасына чакырылды, архитектор Shechtel, жарандык тарап катары.
Moscow инспектор оор Дарбыздан колуна салып, бир калыъ кагазга ороп,, жана, кабатырланган менен Буйрутма иш карап, мындай деп айт:: "бомба!.. бекетине чейин алып, Ооба, "сак көрүп, – же ишенчээк жаш жазуучу ынандырууга ыйыктык менен, түк кофе түстүү менен көгүчкөн ортосундагы айкаш келген мышык менен көгүчкөн, бир короодо жашап, бул мышыктын көйнөк эле түс болуп саналат, же Майкл кийинип алып, ага медициналык күбөлүк жазып, аялын коркутуп, ал деген "ооруп ventriloquism", – ал ар дайым бурулган бул бейбаш.
Ал өзүнүн башчысы мас акын талкалашкан. Чехтер, аны дарылоо үчүн келди, аны менен жаш жазуучу алды. "Сени менен ким?" – "Paramedic". – "Анын башына кырсык түшүп, ага бер?" – "Албетте,". – "Канча?" – "Kopeek отуз".
Ал эми жаш жазуучу ыраазычылык үч аманат акчаны жолунан.
Бул толугу менен балдардын бейбаш жасалма ар кандай болгон тартылуу күчү, harlequinade, Танктар Анекдоты башка улуу-баштуу чардак, туйгун жана анын zhiznelyubtsa аябай окшош экенин болду – Dikkensa жөнүндө.
Анекдоты чакан шаарчада Akhtyrka боюнча сүрөтчү Svobodin жана башка достору менен бир жолу келип,. мейманканада жашоо. Svobodin, Таланттуу актер тамга, Мен бир маанилүү арыздын ойной баштады, титиреп жатакананын бардык аргасыз, жана Анекдоты анын Лэки ролу басып алып, мындай бузулган Count Skog Lackey бир ынанымдуу көркөм образын жаратты, эл, Бул оюнду күбө ким, кырк жыл, эстеп, аны, smeha1, бирок жардам бере алган жок,.
Же болбосо, анын энеси менен машыгыш үчүн барат, эжеси жана үйрөтчүмүн Семашко. алар менен машинеде элдик Moscow Шекспир Storozhenko болот. Анекдоты эжеси жакында эле аялдар студенттер чейин болгон, анын жакшы көргөн адис коркуп жатат. "Маша, – Ал конкурси катында мындай деди:, – жашырганга аракет кылган бардык жол менен, Мени менен газы менен тааныш эмес экенин ... мындай майдачылыктын жазалоо үчүн, Мен катуу жөнүндө сөз, Мен Countess Келлер боюнча ашпозчу болуп кызмат кылган жана жакшы мырзалар бар; ичүү алдында, ар бир жолу энесине ийиле таазим кылды жана тез Орусияга жакшы орун таба келген (кызматчылары. – KC). Семашко камердинеримин сүрөттөлөт " (14, 394).
Бул improvisations Анекдоты жана башкалар катышкан. Ал мергенчилик тиш алып келишти, анын бир тууганы Майкл аялдын кийим кийип,, Бул сулуу кыз айланды, бейтаптарга эшигин ачат, ошондой эле оорулуу Бабкин тургундары беш же алты адам эле. Ал убак келгенге чейин, бул адамдар, болуш керек, Алар көркөм каалоо билген эмес, бирок Анекдоты анын improvisatory чыгармачылык менен ооруган, Алар даярдуулук менен оюнду кошулду. Анын бейтаптардын арасында жатканда, ал анын бир тууганы Александр келди, Чехтер, анын оозунан ири көмүр кычкач кокустан, жана "хирургиялык" баштады, деги качан, боюнча Сергеенко, Ушул күлүп, нары. "Бирок, ошол эле таажы бар. Science соттон. Антон оозу арылдаган жакшы жар Торун “чыдамкай” абдан чоң жаман тиш (нерсенин оозун жапкыч) жана аны элге көрсөтүп турат ".
Демек, бул учурда аны көрүп: высокий, элеганттуу, ийилме, кыймылдуу, жарык күрөң ач көз менен, magnetically анын баарына пайда берүү.
оюндарда, ал солист болуп жаккан жок. Анын иш ар дайым кийип келет, мындайча айтканда, мамилечил мүнөзү:
"Биз, өздөрүнө суроолор курган ... рулетка киреше алып келет – пикниктер. Мен "өйдө (15, 208).
"Мен костюм партия болгон".
1 M. P. чехтер. айланасында конкурси. Жолугушуулар жана таасирлери. M” 1960.

«Затеваем на праздниках олимпийские игры в нашем дворе и, между прочим, хотим играть в бабки» (14, 91-92).
Даже усталых и старых приобщал он к своей неугомонной веселости. Долго не мог опомниться старик Григорович, нечаянно попавший в самый разгар кутерьмы, которую вместе со своими гостями устроил Чехов у себя на московской квартире. В эту молодую кутерьму в конце концов втянулся и он, автор «Антона Горемыки», седой патриарх, а потом вспоминал о ней с комическим ужасом, воздевая руки к небесам:
«Если бы вы только знали, что там у Чеховых происходило! Вакханалия… настоящая вакханалия!»1
А его ранние письма к родным и друзьям… Читая их, смеешься даже неудачным остротам, ибо они так и пышут веселостью. Возвращает он, Мисалы,, приятелю взятый у того на время сюртук:
«Желаю, чтобы он у тебя женился и народил множество маленьких сюртучков» (13, 87).
Какой-то пасквилянт написал стишки, где назвал его ветеринарным врачом, «хотя, – Конкурси боюнча, – я никогда не имел чести лечить автора» (13, 379).
жана, как это часто бывает в счастливых, молодых, сплоченных семьях, в полковых и школьных коллективах, чехтер, разговаривая с близкими, заменял обычные их имена фамильярными кличками. Многие из этих причудливых кличек прилипали к людям на всю жизнь, но он неистощимо придумывал новые, и нередко данное им прозвище оказывалось гораздо точнее, чем то случайное имя, которое у человека было в паспорте.
Лику Мизинову он звал Канталупа, брата своего АлександраФилинюга, детородный чиновник; брата НиколаяМордокривенко, а всего чащеКосой или Кокоша, а какую-то девицуСамрварочка.
Иван Щеглов был у него герцог Альба, или Жан, или милая Жанушка; Борис СуворинБарбарис; Сережа Киселев, гимназист, назывался попеременно то Грипп, то Коклюш.
Музыкант Мариан Ромуальдович был превращен им в Мармелада Фортепьяновича.
1 M. P. X Х о-жылы. айланасында конкурси.
Себя самого Чехов величал в своих письмах то Гунияди Янос, то Достойнов-Благонравов, то Бокль, то граф Черномор-дик, то Повсекакий, то Аркадий Тарантулов, то Дон Антонио, то академик Тото, то Шиллер Шекспирович Гете.
Клички раздавались родным и приятелям, мындайча айтканда, на основе взаимности. жана, Мисалы,, его брат Александр, өз кезегинде,, называл его Гейним, Стамеска, Тридцать Три моментально. Для Щеглова он был Антуан и Потемкин, для Яворскойадмирал Авелан.
Здесь дело не столько в кличках, сколько в той «вакханалии» веселости, которая их порождала.
И в тогдашних писаниях Чехова та же вакханалия веселости. «Из меня водевильные сюжеты прут, как нефть из бакинских недр!" – восклицал Антон Павлович в конце восьмидесятых годов (14, 259).
Изобилие кипящих в нем творческих сил поражало всякого, с кем он в то время встречался. «Образы теснились к нему веселой и легкой гурьбой», – вспоминал Владимир Короленко1. «Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья»2.
«- Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? – спросил он у Короленко, когда тот только что познакомился с ним. – бул жерде.
Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещьэто оказалась пепельница, – поставил ее передо мною и сказал:
Хотитезавтра будет рассказ… ЗаглавиеПепельница»3.
И Короленко показалось, что над пепельницей «начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм», но уже оживленные юмором.
Всех изумляла тогда именно эта свобода и легкость, с которой бьющая в нем через край могучая энергия творчества воплощалась в несметное множество бесконечно разнообраз 1А.П. замандаштарынын эскерүүлөрүндө Анекдоты. M., 1960.
2Ошол эле жерде.
3Ошол эле жерде. ных рассказов. С самой ранней юности, лет десятьдвенадцать подряд, Чехов работал, как фабрика, не зная ни минуты простоя, выбрасывая горы продукции, жана, хотя среди этой продукции на первых порах попадалось и некоторое количество брака, в скором времени Чехов, нисколько не снижая своих темпов, стал выпускать, как будто по конвейеру, бесперебойно, один за другим, целые десятки шедевров, написанных с такой виртуозностью, что иному даже крупному таланту, например Василию Слепцову, понадобилось бы на каждый из них никак не меньше полугода работы. А он создавал их без натуги, чуть ли не ежедневно, один за другим: и «Орден», и «Хирургию», и «Канитель», и «Лошадиную фамилию», и «Дочь Альбиона», и «Шило в мешке», и «Живую хронологию», и «Аптекаршу», и «Женское счастье», и мириады других, и в каждом из них уже восьмое десятилетие живет его неумолкающий хохот.
«Чехова, тоже приложение, прочитал две книжки, хохотал как черт, – писал Максиму Горькому какой-то крестьянин. – Матери с женой читал то же самое, разливаютсяхохочут. бул жерде – и смешно, а мило!"
Это было очень давно. А уже в наше время в Москве студентки первого курса медвуза, собираясь на ночное дежурство, взяли у меня какой-то чеховский том и всю ночь прохохотали до икоты. «Дежурство кончилось, пора расходиться, а мы все еще читаем и смеемся как дуры».
Через столько мировых катастроф, через три войны, через три революции прошла эта юмористика Чехова. Сколько царств рушилось вокруг, сколько отгремело знаменитых имен, сколько позабыто прославленных книг, сколько сменилось литературных течений и мод, а эти чеховские однодневки как ни в чем не бывало живут и живут до сих пор, и наши внуки так же хохочут над ними, как хохотали деды и отцы. Албетте,, критики долго глядели на эти рассказы с высокомерным презрением. Но то, что они считали безделками, оказалось нержавеющей сталью. Оказалось, что каждый рассказ есть и в самом деле стальная конструкция, которая так самобытна, изящна, легка и прочна, что даже легионам подражателей, пытавшимся в течение полувека шаблонизировать каждый эпитет, каждую интонацию Чехова, так и не удалось до сих пор нанести этим творениям хоть малейший ущерб. Уже восемьдесят лет зара зительный чеховский смех звучит так же счастливо и молодо, как звучал он в Бабкине, на Якиманке, в Сорочинцах, на Садо-во-Кудринской, на Луке.
III
Когда же этот счастливейший из русских великих талантов, заразивший своей бессмертной веселостью не только современников, но и миллионы еще не рожденных потомков, заплакал от гневной тоски, вызванной в нем «проклятой расейс-кой действительностью», – он и здесь обнаружил свою могучую власть над людьми.
Даже молодой Максим Горький, совершенно несклонный в те годы к слезам, и тот поддался этой власти. Вскоре после появления в печати чеховского рассказа «В овраге» Горький сообщил Чехову из Полтавской губернии:
«Читал я мужикамВ овраге”. Если бы вы видели, как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними»1.
Это свое соучастие в чеховском плаче Горький отмечал тогда не раз.
«Сколько дивных минут прожил я над Вашими книгами, сколько раз плакал над ними», – писал он Чехову еще в первом письме2.
И снова через несколько лет:
«На днях смотрелДядю Ваню”, смотрел и – кыйкырды, как баба, хотя я человек далеко не нервный»3.
Горький любил «Дядю Ваню», ходил смотреть его несколько раз и после тридцать девятого его представления сообщил Чехову в письме из Нижнего Новгорода:
«И плакала публика и актеры»4.
Таково было могущество чеховской скорби: даже профессионалы актеры после полусотни репетиций, после тридцати девяти представлений, когда пьеса давно уже стала для них
1M. Го р ь к и й и А. X Х о-жылы. Переписка, статьи, высказывания. M., 1951.
(Курсив мой. – KC)
2Ошол эле жерде. (Курсив мой. – KC)
3Ошол эле жерде. (Курсив мой. – KC)
4Ошол эле жерде. (Курсив мой. – KC) ежедневной привычкой, вместе со зрителями не могут удержаться от слез!
И как любили тогдашние люди покоряться этой чеховской тоске! Какой она казалась им прекрасной, облагораживающей, поэтичной, возвышенной! И главное (кайтолоо) – какая проявилась в ней необыкновенная сила: не было в литературе всего человечества другого такого поэта, который без всякого нагромождения ужасов, при помощи одной только тихой и сдержанной лирики мог исторгать у людей столько слез!
Ибо то, что многиеглавным образом реакционныекритики предпочитали считать мягкой, элегической жалобой, на самом деле было грозным проклятием всему бездушному и бездарному строю, создавшему Цыбукиных, Ионычей, унтеров Пришибеевых, «человеков в футляре» и др.
кыскача айтканда, в грусти он оказался так же могуч, как и в радости! И там и здесь, на этих двух полюсах человеческих чувств, у него равно великая власть над сердцами.
Но и в грусти и в радости до последнего вздоха оставалось при нем его художественное восхищение миром, которое в виде чудесной награды смолоду дается великим поэтам и не покидает их в самые черные дни.
Сколько мудрейших безуспешно пытались «жизнь полюбить больше, чем смысл ее», – полюбить прежде логики и даже наперекор всякой логике, как упорно тщились они убедить и себя и других, что «пусть они не верят в порядок вещей, но дороги им клейкие, распускающиеся весной листочки», это оставалось одной декларацией и почти никогда не осуществлялось на деле, потому что все клейкие листочки всех на свете лесов и садов не могли заслонить от них мучительного «порядка вещей». А Чехову не нужно было ни малейших усилий, чтобы в те минуты, когда мучительный порядок вещей переставал хоть на миг тяготить его ум, «нутром и чревом» отдаваться очарованиям жизни, и оттого-то в его книгах и письмах так много благодарности миру за то, что этот мир существует.
Превозмогая обожанье, Я наблюдал, боготворя…
«Так, билүү, весело было глядеть в окно на темневшие деревья, на речку…» (13, 135), «То есть душу можно отдать не чистому за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки и лужицы…» (14,129), «Роскошь природа! Так бы взял и съел ее!" (13, 134).
И он накидывался на нее, как обжора на лакомство. Она казалась ему восхитительно вкусной. Не осталось в России таких облаков, закатов, тропинок, березок, лунных и безлунных ночей, мартовских, августовских, январских пейзажей, которыми не лакомился бы он с ненасытной жадностью; и характерно, что в чеховских письмах гораздо больше говорится о природе, чем, Мисалы,, в письмах таких общепризнанных поэтов природы, кантип Tiutchev, Майков, Тургенев, Полонский и Фет. Природа для него всегда событие, жана, говоря о ней, ал, столь богатый словами, чаще всего находил всего лишь один эпитет: изумительная.
«Днем валит снег, а ночью во всю ивановскую светит луна, роскошная изумительная луна. Великолепно» (15, 443).
«В природе происходит нечто изумительное, трогательное, что окупает своей поэзией и новизною все неудобства жизни. Каждый день сюрпризы один лучше другого. Прилетели скворцы, везде журчит вода, на проталинах уже зеленеет трава» (15, 344).
«Погода здесь изумительная, удивительная. Такая прелесть, что и выразить не могу…» (17, 238).
Как возлюбленная для влюбленного, природа была для него каждую минуту нова и чудесна, и все его письма, где он говорит о природе, есть, күчүндө, любовные письма.
«Погода чудесная. Все поет, цветет, блещет красотой. Сад уже совсем зеленый, даже дубы распустились… Каждый день родятся миллиарды существ» (14, 355).
Огромна во всех его письмах эта интенсивность восхищения природой:
«Природа удивительна до бешенства и отчаяния… Подлец я за то, что не умею рисовать…» (14, 140).
«Погода изумительна. Цветут розы и астры, летят журавли, кричат перелетные щеглы и дрозды. Один восторг» (16,361).
«Две трети дороги пришлось ехать лесом, под луной, и самочувствие у меня было удивительное, какого давно уже не было, точно я возвращался со свидания» (16, 146).

"Ооба,, в деревне теперь хорошо. Не только хорошо, но даже изумительно… У меня ни гроша, но я рассуждаю так: богат не тот, у кого много денег, а тот, кто имеет средства жить теперь в роскошной обстановке, какую дает ранняя весна» (15, 375).
И как темпераментно гневался он на природу, когда она оказывалась не такой изумительной, как этого хотелось ему:
«Погода сволочная… Дорога прескучнейшая, можно околеть от тоски» (13, 226), «Небо глупо, как пробка…» (13, 211).
Вообще связь его с природой была так неразрывна, что он в своих письмах либо проклинал ее, либо радовался ей до восторга, но никогда не чувствовал равнодушия к ней.
Равнодушие вообще было чуждо ему, иначе он не был бы великим художником, и когда однажды, в начале девяностых годов, на короткое время нашла на него полоса равнодушия, даже не равнодушия, а житейской усталости, он почувствовал к себе самому отвращение, словно он болен постыдной болезнью. Так омерзительно было ему равнодушие. Ибо его главное, основное, всегдашнее чувствожадный аппетит к бытию, любопытство к осязаемому, конкретному миру, ко всем его делам и явлениям. С полным правом он мог бы сказать о себе то, что говорит у него один из самых грустных его персонажей:
«Я готов был обнять и вместить в свою короткую жизнь все, доступное человеку. Мне хотелось и говорить, и читать, и стучать молотом где-нибудь в большом заводе, и стоять на вахте, и пахать. Меня тянуло и на Невский, жаатындагы, и в море – кайда болбосун, куда хватало мое воображение» (8, 218).
Это не беллетристика, а подлинное чеховское чувство, присущее ему во все времена. «И в самом деле мне теперь так сильно хочется всякой всячины, – ал мындай деп жазган:, Мисалы,, Суворину в 1894 жыл, – как будто наступили заговены. Так бы, ал көрүнөт, все съел: и заграницу, и хороший роман… И какая-то сила, точно предчувствие, торопит, чтобы я спешил…» (16, 155-156). «Мне хочется жить, и куда-то тянет меня какая-то сила. Надо бы в Испанию и в Африку» (16, 152).
Позднее, боюнча 1900 жыл, уже скованный смертельной болезнью, он говорил молодому писателю:
«Я бы на Вашем месте в Индию укатил, черт знает куда, я бы еще два факультета прошел» (18, 324).
И как горячо возразил он на угрюмую толстовскую притчу «Много ли человеку земли нужно?", где доказывалось, что человеку, хотя он и мечтает о захвате необъятных пространств, нужны только те три аршина, которые будут отведены для его погребения.
«Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку…писал он вКрыжовнике”. – Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить свои свойства и особенности своего свободного духа» (9, 269).
Ибо «солнце не восходит два раза в день, и жизнь дается не дважды» (8, 226).
Как издевался он над теми писателями, ошол, домосед-ствуя в четырех стенах, наблюдают жизнь с одного лишь Тучкова моста: лежат себе на диване, в номере, а в соседнем номере направо какая-то немка жарит на керосинке котлеты, а налеводевки стучат бутылками пива по столу. И в конце концов писатель начинает смотреть на все «с точки зрения меблированных комнат» и пишет уже «только о немке, о девках, о грязных салфетках» (7, 501).
Сам Чехов уже к тридцатилетнему возрасту побывал и во Владивостоке, и в Гонконге, и на Цейлоне, и в Сингапуре, и в Индии, и в Архипелаге, и в Стамбуле и еще не успел отдохнуть после этой поездки, как уже отправился в Вену, в Венецию, в Рим, в Неаполь, в Монте-Карло, в Париж.
«Ахнуть не успел, как уже невидимая сила опять влечет меня в таинственную даль» (15, 169).
Стоило ему просидеть хоть полгода на месте, и письма его наполнялись мечтами о новой дороге.
«Душа моя просится вширь и ввысь..» (15, 391).
«Мне ужасно, ужасно хочется парохода и вообще воли» (15, 386).
«Кажется, что если я в этом году не понюхаю палубы, то возненавижу свою усадьбу» (15, 390).
И при этом тысячи планов:
«У меня был Л[ев] L[ьвович] Толстой, и мы сговорились ехать вместе в Америку» (16, 17).
«Все жду Ковалевского, поедем вместе в Африку» (17, 189).

«Поехал бы и на Принцевы острова, и в Константинополь, и опять в Индию, и на Сахалин» (15, 385-386).
«Я бы с удовольствием двинул теперь к Северному полюсу, куда-нибудь на Новую Землю, на Шпицберген» (19, 259).
Со свойственной ему энергичной экспрессией описывал он те наслаждения, которые дает ему скитальчество:
«Проплыл я по Амуру больше тысячи верст и видел миллионы пейзажей… Право, столько видел богатства и столько получил наслаждений, что и помереть теперь не страшно» (15, 120-121).
|:¦’.¦.-.i.i.- `¦.¦..’.¦¦¦¦
|

Көпчүлүк жатышмак аяттар:


Бардык поэзия (мазмун алиппе)

Таштап Жооп