аудару:

«Екі актілеріне жылы парсы жаздырту!.. 1-әрекет Coax, ал мен – 2-жартысында е ... төлем « (13, 174).
Ал Суворин:
«Компаниясының қайғылы жаздырту “Олоферна” опера Мотив “Джудит”, Джудит Олоферна ғашық мәжбүр болады, ол ... учаскесі көп. болады “Соломон” жазу, Сіз «Эльбе Наполеон III мен Евгения немесе Наполеон I алуға болады (14, 234).
Ал ол бірнеше жыл:
«Екі-үш Сіз бастау ... ның тарихын жазу болсын, Мен «аяқталады (15, 275).
Және тіпті Goltsev бар, құқық профессоры, көркем шығармадағы толық жарамсыз, ол драма жазбаша сесть үшін қарсы емес еді, «ол, мүмкін, және жазу еді, кезде hochetsya. Мен келеді. туралы ойланып көрші оған-Ка « (16, 110).
Ол барлық достық ынтымақтастықтың үлкен шеберлерінің ниет, Ол шын жүректен болды, тіпті ең кішкентай авторлары, Ол оңай осындай ынтымақтастық үшін қабылданған бірінші мүмкіндікте ретінде.
Shchepkina-Kupernik еске алады:
«Қандай да бір Антон екі бір актілі пьесасы үшін менімен жаза бастады, және маған оның бірінші ұзақ монолог жазды».
Қашан? AS. Суворин Чехов ұсыныс болды және драма бірлесіп жазбаша келісті алды, оның әдеттегі энергиясын бар Чехов, білек сыбана жылжымалы деп аталады, ол, дереу мәселені қолға және ойын барлық он таңбадан ұзақ хатта егжей-тегжейлі әзірленген, емес, оның кінәсі, іс-бірінен құлап, егер.
Және ол компанияда саяхат өте ұнады. Иран жылы ол өзінің ұлы Suvorina бірге жиналады, Африкаға – Максим Ковалевский, Еділ – Потапенко бар, Донецк даласында – Pleshcheev бар.
«Қандай Shrove сондықтан шешті қарақшылардың менің бүкіл банда туралы Babkino сапары туралы: баруға!« – ол Алексей Киселева жазды (14, 43).
«Мен жиі ойлаймын: біз үлкен компанияны жинап емес, сондай-ақ шетелде ме өтіңіз емес? Ол «арзан және көңілді екі болар еді, – ол Lintvarevyh жазды 1894 жыл (16, 171).
адамдар мен кезбе адамдармен жұмыс істеу үшін, бірақ ол адамдармен көңілді жақсы көретін, ең алдымен, қырғидай ұстай, олармен күле,. «Біз төртбұрыш барды, атасына, өте ыңғайлы арба, – ол сексенінші жылдардың соңына Сумы в Pleshcheyev жазады. – күлкі, Adventures, беремін, аялдамалары, Жолда кездесулер О ... көп көп болды, Егер сіз бізбен бірге болды және біздің ашулы Coachman Roman көрсеңіз, ол күледі жоқ қарауға мүмкін емес еді, ол туралы ... Біз әрбір жарты сағат ішіп-жеді ... колик күлді ... қақ кейін, қуанышты кездесу жалпы злодейским күлкі көтерілді, және күлкі «әр түні мұқият, содан кейін қайталанады (14, 128-129).
күлкі негізсіз емес еді, оның себебі Чехов болды, өйткені.

Бұл жас, immortally көңілді күлкі Чехов сияқты шығарылды, сол, көп ұзамай ол өзінің қажырлы еңбек кем дегенде передышки сағат шығарылды болды арасында, Оның жүзеге көңілді және ұрып, және ол онымен бірге күле мүмкін емес еді. Содан кейін Бұқара халат қосымша, күйе оның бетін vymazhet, Ол тюрбан сипатқа және «Бәдәуи» үміткер, Прокурор өзі zagrimiruet, керемет алтын-тігілген киім киген, коттедждер иесіне тиесілі, мен оның досы Левитан қарсы айыптау дейді, сөйлеу, қай, оның ағасы айтуынша, «Барлық күлкі өлуге мәжбүр». Чехов және Левитан шақыру жалтарған деп айыпталған, және құпия дистилляциялау, және құпия қолма-қол ақша ала қарыздар техникалық қызмет көрсету және оның досы басқа осы нелепо төрелік орнына шақырды, сәулетші Shechtel, азаматтық тарап ретінде.
ауыр қарбыз қолына қоюға Мәскеу полиция, қалың қағаз swathed, және, іскерлік алаңдаушылық бар, оған айтып: «Bomb!.. станциясына әкел, иә «сақ қараңыз, – немесе қасиеттілік үшін аңғалдық жас жазушы сендіру, қауырсындар кофе түсті, оның көгершіндер мысық бар кептер арасындағы крест келеді, сол ауласында тұратын, Осы мысық жылы пальто бірдей түс ретінде, немесе Майкл киюге және оған медициналық сертификат жазу оның әйелі жәбірлейді, ол «ауру ventriloquism» екенін, – Бұл бұзақылық ол әрдайым жасалады.
Ол басы мас ақын талқандады. Чехтар оны емдеуге келіп, онымен жас жазушы алды. «Сіздермен кім?« – «Фельдшер». – «Оның қиыншылықта оны беріңіз?« – «Әрине». – «Қанша?« – «Kopeek отыз».
Ал жас жазушы ризашылықпен үш-он тиын табыс.
бұзақылық таратылатын дұрыс емес ақпарат барлық түрлері осы таза балалар ауырлық жылы, Арлекинада, Тосын Чехов тағы бір тамаша өгізшағала және zhiznelyubtsa сол өте ұқсас болды – Dikkensa туралы.
Чехов суретші Svobodin және шағын қалада басқа достар компаниясымен рет келді Akhtyrka. қонақ үйлерге тоқтағанды. Svobodin, дарынды сипаты актер, Мен маңызды графикті ойнауға бастады, шайқалу бүкіл қонақ мәжбүрлейтін, және Чехов оның Lackey рөлі алды және бүлінген Санау Skog Lackey осындай айқын көркем суретті құрылды, адамдар, кім бұл ойынды куәсі, және қырық жыл, оны еске сақтау, көмек бірақ smeha1 мүмкін емес.
Немесе ол анасымен оқытуға барады, қарындасы және виолончелист Семашко. олармен машинада танымал Мәскеу Шекспир Стороженко табылады. Чеховтың қарындасы жақында әйелдер студенттер дейін болғандықтан, ол өзінің сүйікті профессор қастерлеуі болып табылады. «Маша, – Ол Чехов үшін жазған хатында, – таласты барлық жолмен, бұл маған және Семашко бейтаныс болып ... мұндай тым жазалау үшін, Мен қатты туралы айтып берді, Мен графиня Келермен кезінде аспаз болып қызмет атқарды, мен жақсы мырзалар болған; ауыз бұрын, Мен анасымен етейік және тез Мәскеуде жақсы орын таба келеді әр жолы (қызметшілер. – KC). Семашко «тұрақ бейнелейді (14, 394).
Бұл суырып Чехов және т.б. тартылған. ол аңшылық тіс ұсынуға келгенде, оның ағасы Майкл әйелдің көйлек киіп, Ол өте горничной айналды, науқастарға есігін ашады, сондай-ақ науқастар Бабкин тұрғындарынан бес немесе алты адам болды ретінде. Осы уақытқа дейін, бұл адамдар, болу керек, Олар көркем бейімділіктің білмеген,, бірақ Чехов өзінің improvisatory шығармашылық оларды жұқтырған, және олар ықыласпен ойын қосылды. оның пациенттердің арасында ол өзінің ағасы Александр аралады кезде, Чехтар оның аузына үлкен көмір қысқыштар выскочил, және «Хирургия» бастады, , онда кезде, Сергеенко айтуынша, Осы күлкі взревел. «Бірақ бұл жай ғана Crown ғой. Ғылым жеңіп. Антон аузы жақсы жарын ақырған тянет “пациент” үлкен жаман тіс (тығын) және «жұртшылық үшін оны көрсетеді.
Сондықтан сіз осы уақытта оны көре: ұзын бойлы, сырбаз, икемді, өте мобильді, ақшыл қоңыр көңілді көзімен, магнитті оның барлық әкеп соғатын.
ойындар, ол әншісі болуға ұнайды жоқ,. Оның міндеттемені Барлық әрқашан тозған болды, былайша айтқанда, көпшіл сипаты:
«Біз Болжамдар ... рулетка табыс ортақ себебі болып табылады өздері салды – Жаз. Мен «жарма (15, 208).
«Мен костюм партия болды».
1 М. P. чехтар. Чехов айналасында. Кездесулер мен әсер. М” 1960.

«Затеваем на праздниках олимпийские игры в нашем дворе и, Айтпақшы, хотим играть в бабки» (14, 91-92).
Даже усталых и старых приобщал он к своей неугомонной веселости. Долго не мог опомниться старик Григорович, нечаянно попавший в самый разгар кутерьмы, которую вместе со своими гостями устроил Чехов у себя на московской квартире. В эту молодую кутерьму в конце концов втянулся и он, автор «Антона Горемыки», седой патриарх, а потом вспоминал о ней с комическим ужасом, воздевая руки к небесам:
«Если бы вы только знали, что там у Чеховых происходило! Вакханалия… настоящая вакханалия!«1
А его ранние письма к родным и друзьям… Читая их, смеешься даже неудачным остротам, ибо они так и пышут веселостью. Возвращает он, Мысалы, приятелю взятый у того на время сюртук:
«Желаю, чтобы он у тебя женился и народил множество маленьких сюртучков» (13, 87).
Какой-то пасквилянт написал стишки, где назвал его ветеринарным врачом, «хотя, – сообщает Чехов, – я никогда не имел чести лечить автора» (13, 379).
мен, как это часто бывает в счастливых, молодых, сплоченных семьях, в полковых и школьных коллективах, чехтар, разговаривая с близкими, заменял обычные их имена фамильярными кличками. Многие из этих причудливых кличек прилипали к людям на всю жизнь, но он неистощимо придумывал новые, и нередко данное им прозвище оказывалось гораздо точнее, чем то случайное имя, которое у человека было в паспорте.
Лику Мизинову он звал Канталупа, брата своего АлександраФилинюга, детородный чиновник; брата НиколаяМордокривенко, а всего чащеКосой или Кокоша, а какую-то девицуСамрварочка.
Иван Щеглов был у него герцог Альба, или Жан, или милая Жанушка; Борис СуворинБарбарис; Сережа Киселев, гимназист, назывался попеременно то Грипп, то Коклюш.
Музыкант Мариан Ромуальдович был превращен им в Мармелада Фортепьяновича.
1 М. P. X х O жылы. Чехов айналасында.
Себя самого Чехов величал в своих письмах то Гунияди Янос, то Достойнов-Благонравов, то Бокль, то граф Черномор-дик, то Повсекакий, то Аркадий Тарантулов, то Дон Антонио, то академик Тото, то Шиллер Шекспирович Гете.
Клички раздавались родным и приятелям, былайша айтқанда, на основе взаимности. мен, Мысалы, его брат Александр, өз кезегінде, называл его Гейним, Стамеска, Тридцать Три моментально. Для Щеглова он был Антуан и Потемкин, для Яворскойадмирал Авелан.
Здесь дело не столько в кличках, сколько в той «вакханалии» веселости, которая их порождала.
И в тогдашних писаниях Чехова та же вакханалия веселости. «Из меня водевильные сюжеты прут, как нефть из бакинских недр!« – восклицал Антон Павлович в конце восьмидесятых годов (14, 259).
Изобилие кипящих в нем творческих сил поражало всякого, с кем он в то время встречался. «Образы теснились к нему веселой и легкой гурьбой», – вспоминал Владимир Короленко1. «Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья»2.
«- Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? – спросил он у Короленко, когда тот только что познакомился с ним. – осында.
Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещьэто оказалась пепельница, – поставил ее передо мною и сказал:
Хотитезавтра будет рассказ… ЗаглавиеПепельница»3.
И Короленко показалось, что над пепельницей «начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм», но уже оживленные юмором.
Всех изумляла тогда именно эта свобода и легкость, с которой бьющая в нем через край могучая энергия творчества воплощалась в несметное множество бесконечно разнообраз 1А.П. замандастарының естелігінде Чехов. М., 1960.
2Сол жерде.
3Сол жерде. ных рассказов. С самой ранней юности, лет десятьдвенадцать подряд, Чехов работал, зауытта ретінде, не зная ни минуты простоя, выбрасывая горы продукции, мен, хотя среди этой продукции на первых порах попадалось и некоторое количество брака, в скором времени Чехов, нисколько не снижая своих темпов, стал выпускать, как будто по конвейеру, бесперебойно, бірінен кейін бірі, целые десятки шедевров, написанных с такой виртуозностью, что иному даже крупному таланту, например Василию Слепцову, понадобилось бы на каждый из них никак не меньше полугода работы. А он создавал их без натуги, чуть ли не ежедневно, бірінен кейін бірі: и «Орден», и «Хирургию», и «Канитель», и «Лошадиную фамилию», и «Дочь Альбиона», и «Шило в мешке», и «Живую хронологию», и «Аптекаршу», и «Женское счастье», и мириады других, и в каждом из них уже восьмое десятилетие живет его неумолкающий хохот.
«Чехова, тоже приложение, прочитал две книжки, хохотал как черт, – писал Максиму Горькому какой-то крестьянин. – Матери с женой читал то же самое, разливаютсяхохочут. осында – и смешно, а мило
Ол ұзақ уақыт бұрын болды. А уже в наше время в Москве студентки первого курса медвуза, собираясь на ночное дежурство, взяли у меня какой-то чеховский том и всю ночь прохохотали до икоты. «Дежурство кончилось, пора расходиться, а мы все еще читаем и смеемся как дуры».
Через столько мировых катастроф, через три войны, через три революции прошла эта юмористика Чехова. Сколько царств рушилось вокруг, сколько отгремело знаменитых имен, сколько позабыто прославленных книг, сколько сменилось литературных течений и мод, а эти чеховские однодневки как ни в чем не бывало живут и живут до сих пор, и наши внуки так же хохочут над ними, как хохотали деды и отцы. әрине, критики долго глядели на эти рассказы с высокомерным презрением. Но то, что они считали безделками, оказалось нержавеющей сталью. Оказалось, что каждый рассказ есть и в самом деле стальная конструкция, которая так самобытна, изящна, легка и прочна, что даже легионам подражателей, пытавшимся в течение полувека шаблонизировать каждый эпитет, каждую интонацию Чехова, так и не удалось до сих пор нанести этим творениям хоть малейший ущерб. Уже восемьдесят лет зара зительный чеховский смех звучит так же счастливо и молодо, как звучал он в Бабкине, на Якиманке, в Сорочинцах, на Садо-во-Кудринской, на Луке.
III
Когда же этот счастливейший из русских великих талантов, заразивший своей бессмертной веселостью не только современников, но и миллионы еще не рожденных потомков, заплакал от гневной тоски, вызванной в нем «проклятой расейс-кой действительностью», – он и здесь обнаружил свою могучую власть над людьми.
Даже молодой Максим Горький, совершенно несклонный в те годы к слезам, и тот поддался этой власти. Вскоре после появления в печати чеховского рассказа «В овраге» Горький сообщил Чехову из Полтавской губернии:
«Читал я мужикамВ овраге”. Если бы вы видели, как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними»1.
Это свое соучастие в чеховском плаче Горький отмечал тогда не раз.
«Сколько дивных минут прожил я над Вашими книгами, сколько раз плакал над ними», – писал он Чехову еще в первом письме2.
И снова через несколько лет:
«На днях смотрелДядю Ваню”, смотрел и – жылады, как баба, хотя я человек далеко не нервный»3.
Горький любил «Дядю Ваню», ходил смотреть его несколько раз и после тридцать девятого его представления сообщил Чехову в письме из Нижнего Новгорода:
«И плакала публика и актеры»4.
Таково было могущество чеховской скорби: даже профессионалы актеры после полусотни репетиций, после тридцати девяти представлений, когда пьеса давно уже стала для них
1М. Ол P B K және оның А. X х O жылы. хат-хабар, Мақалалар, есептілігі. М., 1951.
(курсивпен қосылған. – KC)
2Сол жерде. (курсивпен қосылған. – KC)
3Сол жерде. (курсивпен қосылған. – KC)
4Сол жерде. (курсивпен қосылған. – KC) ежедневной привычкой, вместе со зрителями не могут удержаться от слез!
И как любили тогдашние люди покоряться этой чеховской тоске! Какой она казалась им прекрасной, облагораживающей, поэтичной, возвышенной! Және, ең бастысы (қайталау) – какая проявилась в ней необыкновенная сила: не было в литературе всего человечества другого такого поэта, который без всякого нагромождения ужасов, при помощи одной только тихой и сдержанной лирики мог исторгать у людей столько слез!
Ибо то, что многиеглавным образом реакционныекритики предпочитали считать мягкой, элегической жалобой, на самом деле было грозным проклятием всему бездушному и бездарному строю, создавшему Цыбукиных, Ионычей, унтеров Пришибеевых, «человеков в футляре» и др.
қысқа, в грусти он оказался так же могуч, как и в радости! И там и здесь, на этих двух полюсах человеческих чувств, у него равно великая власть над сердцами.
Но и в грусти и в радости до последнего вздоха оставалось при нем его художественное восхищение миром, которое в виде чудесной награды смолоду дается великим поэтам и не покидает их в самые черные дни.
Сколько мудрейших безуспешно пытались «жизнь полюбить больше, чем смысл ее», – полюбить прежде логики и даже наперекор всякой логике, как упорно тщились они убедить и себя и других, что «пусть они не верят в порядок вещей, но дороги им клейкие, распускающиеся весной листочки», это оставалось одной декларацией и почти никогда не осуществлялось на деле, потому что все клейкие листочки всех на свете лесов и садов не могли заслонить от них мучительного «порядка вещей». А Чехову не нужно было ни малейших усилий, чтобы в те минуты, когда мучительный порядок вещей переставал хоть на миг тяготить его ум, «нутром и чревом» отдаваться очарованиям жизни, и оттого-то в его книгах и письмах так много благодарности миру за то, что этот мир существует.
Превозмогая обожанье, Я наблюдал, боготворя…
«Так, знаешь, весело было глядеть в окно на темневшие деревья, на речку…» (13, 135), «То есть душу можно отдать не чистому за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки и лужицы…» (14,129), «Роскошь природа! Так бы взял и съел ее!« (13, 134).
И он накидывался на нее, как обжора на лакомство. Она казалась ему восхитительно вкусной. Не осталось в России таких облаков, закатов, тропинок, березок, лунных и безлунных ночей, мартовских, августовских, январских пейзажей, которыми не лакомился бы он с ненасытной жадностью; және сипатталады, что в чеховских письмах гораздо больше говорится о природе, қарағанда, Мысалы, в письмах таких общепризнанных поэтов природы, как Тютчев, Майков, Тургенев, Полонский и Фет. Природа для него всегда событие, мен, говоря о ней, ол, столь богатый словами, чаще всего находил всего лишь один эпитет: изумительная.
«Днем валит снег, а ночью во всю ивановскую светит луна, роскошная изумительная луна. Великолепно» (15, 443).
«В природе происходит нечто изумительное, трогательное, что окупает своей поэзией и новизною все неудобства жизни. Каждый день сюрпризы один лучше другого. Прилетели скворцы, везде журчит вода, на проталинах уже зеленеет трава» (15, 344).
«Погода здесь изумительная, удивительная. Такая прелесть, что и выразить не могу…» (17, 238).
Как возлюбленная для влюбленного, природа была для него каждую минуту нова и чудесна, и все его письма, где он говорит о природе, есть, күшінде, любовные письма.
«Погода чудесная. Все поет, цветет, блещет красотой. Сад уже совсем зеленый, даже дубы распустились… Каждый день родятся миллиарды существ» (14, 355).
Огромна во всех его письмах эта интенсивность восхищения природой:
«Природа удивительна до бешенства и отчаяния… Подлец я за то, что не умею рисовать…» (14, 140).
«Погода изумительна. Цветут розы и астры, летят журавли, кричат перелетные щеглы и дрозды. Один восторг» (16,361).
«Две трети дороги пришлось ехать лесом, под луной, и самочувствие у меня было удивительное, какого давно уже не было, точно я возвращался со свидания» (16, 146).

«Иә, в деревне теперь хорошо. Не только хорошо, но даже изумительно… У меня ни гроша, но я рассуждаю так: богат не тот, у кого много денег, а тот, кто имеет средства жить теперь в роскошной обстановке, какую дает ранняя весна» (15, 375).
И как темпераментно гневался он на природу, когда она оказывалась не такой изумительной, как этого хотелось ему:
«Погода сволочная… Дорога прескучнейшая, можно околеть от тоски» (13, 226), «Небо глупо, как пробка…» (13, 211).
Вообще связь его с природой была так неразрывна, что он в своих письмах либо проклинал ее, либо радовался ей до восторга, но никогда не чувствовал равнодушия к ней.
Равнодушие вообще было чуждо ему, иначе он не был бы великим художником, и когда однажды, в начале девяностых годов, на короткое время нашла на него полоса равнодушия, даже не равнодушия, а житейской усталости, он почувствовал к себе самому отвращение, словно он болен постыдной болезнью. Так омерзительно было ему равнодушие. Ибо его главное, основное, всегдашнее чувствожадный аппетит к бытию, любопытство к осязаемому, конкретному миру, ко всем его делам и явлениям. С полным правом он мог бы сказать о себе то, что говорит у него один из самых грустных его персонажей:
«Я готов был обнять и вместить в свою короткую жизнь все, доступное человеку. Мне хотелось и говорить, и читать, и стучать молотом где-нибудь в большом заводе, и стоять на вахте, и пахать. Меня тянуло и на Невский, саласындағы, и в море – барлық жерде, куда хватало мое воображение» (8, 218).
Это не беллетристика, а подлинное чеховское чувство, присущее ему во все времена. «И в самом деле мне теперь так сильно хочется всякой всячины, – ол былай деп жазды, Мысалы, Суворину в 1894 жыл, – как будто наступили заговены. Так бы, меніңше, все съел: и заграницу, и хороший роман… И какая-то сила, точно предчувствие, торопит, чтобы я спешил…» (16, 155-156). «Мне хочется жить, и куда-то тянет меня какая-то сила. Надо бы в Испанию и в Африку» (16, 152).
кейін, жылы 1900 жыл, уже скованный смертельной болезнью, он говорил молодому писателю:
«Я бы на Вашем месте в Индию укатил, черт знает куда, я бы еще два факультета прошел» (18, 324).
И как горячо возразил он на угрюмую толстовскую притчу «Много ли человеку земли нужно?«, где доказывалось, что человеку, хотя он и мечтает о захвате необъятных пространств, нужны только те три аршина, которые будут отведены для его погребения.
«Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку…писал он вКрыжовнике”. – Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить свои свойства и особенности своего свободного духа» (9, 269).
Ибо «солнце не восходит два раза в день, и жизнь дается не дважды» (8, 226).
Как издевался он над теми писателями, сол, домосед-ствуя в четырех стенах, наблюдают жизнь с одного лишь Тучкова моста: лежат себе на диване, в номере, а в соседнем номере направо какая-то немка жарит на керосинке котлеты, а налеводевки стучат бутылками пива по столу. И в конце концов писатель начинает смотреть на все «с точки зрения меблированных комнат» и пишет уже «только о немке, о девках, о грязных салфетках» (7, 501).
Сам Чехов уже к тридцатилетнему возрасту побывал и во Владивостоке, и в Гонконге, и на Цейлоне, и в Сингапуре, и в Индии, и в Архипелаге, и в Стамбуле и еще не успел отдохнуть после этой поездки, как уже отправился в Вену, в Венецию, в Рим, в Неаполь, в Монте-Карло, в Париж.
«Ахнуть не успел, как уже невидимая сила опять влечет меня в таинственную даль» (15, 169).
Стоило ему просидеть хоть полгода на месте, и письма его наполнялись мечтами о новой дороге.
«Душа моя просится вширь и ввысь..» (15, 391).
«Мне ужасно, ужасно хочется парохода и вообще воли» (15, 386).
«Бұл, меніңше,, что если я в этом году не понюхаю палубы, то возненавижу свою усадьбу» (15, 390).
И при этом тысячи планов:
«У меня был Л[ев] L[ьвович] Толстой, и мы сговорились ехать вместе в Америку» (16, 17).
«Все жду Ковалевского, поедем вместе в Африку» (17, 189).

«Поехал бы и на Принцевы острова, и в Константинополь, и опять в Индию, и на Сахалин» (15, 385-386).
«Я бы с удовольствием двинул теперь к Северному полюсу, куда-нибудь на Новую Землю, на Шпицберген» (19, 259).
Со свойственной ему энергичной экспрессией описывал он те наслаждения, которые дает ему скитальчество:
«Проплыл я по Амуру больше тысячи верст и видел миллионы пейзажей… Право, столько видел богатства и столько получил наслаждений, что и помереть теперь не страшно» (15, 120-121).
|:¦’.¦.-.i.i.- `¦.¦..’.¦¦¦¦
|

Ең Чуковский өлеңдер оқыды:


барлық поэзия (алфавит бойынша мазмұны)

пікір қалдыру