թարգմանել:

«Եկեք գրել է ֆարս երկու գործողությամբ!.. Փայփայել 1-ակցիա, а я – 2-ե ... վճար կեսին » (13, 174).
եւ Suvorin:
«Եկեք գրել ողբերգություն “Հողոփեռնէսը” վրա դրդապատճառի օպերայի “Judith”, որը կստիպի սիրահարվում Ջուդիթ Հողոփեռնէսի ... Սյուժեն է շատ. կարող “Սողոմոն” գրել, Դուք կարող եք վերցնել Նապոլեոն III եւ Եվգենիա կամ Նապոլեոն I վրա Elbe » (14, 234).
Եւ դա մի քանի տարի:
«Երկու երեք Եկեք գրել մի պատմություն ... Դուք սկսում, Ես վերջ » (15, 275).
Եւ նույնիսկ Goltsev, օրենքը պրոֆեսոր, լիովին պիտանի է գեղարվեստական, նա չէր լինի նստել դրամատիկական գրելու, «որը, пожалуй, եւ պետք է գրել, երբ դուք hochetsya. Ես ուզում եմ. Կարծում եմ, որ դրա մասին-ka » (16, 110).
Դա ցանկությունը մեծ վարպետների բարեկամական համագործակցության բոլորը, նույնիսկ ամենափոքր հեղինակները նա ունեցել իրապես, քանի որ առաջին իսկ հնարավորության նա պատրաստակամորեն ընդունեց նման համագործակցության.
Shchepkina-Kupernik հիշեցնում է:
«Ինչ-որ չափով Անտոն սկսել է գրել ինձ հետ երկու մեկ գործողությամբ պիեսի, եւ գրեց ինձ երկար մենախոսության համար իր առաջին".
եւ երբ? AS. Suvorin տեւել Չեխովի էր առաջարկը եւ համաձայնել է համագործակցել գրավոր դրաման, Չեխովի իր սովորական էներգիայով, որը կոչվում է շարժակազմերի թեւքերը, անմիջապես վերցրեց հարցը եւ զարգացել է մանրամասնորեն երկար նամակով բոլոր տասը հերոսների պիեսի, եւ ոչ իր մեղքով, եթե գործը փլուզման.
Եւ նա սիրում է ճանապարհորդել է ընկերության. Է Իրանում նա պատրաստվում է իր որդու Suvorina, դեպի Աֆրիկա – Մաքսիմ Kovalevsky, Վոլգան – հետ Potapenko, Ի Դոնեցկի տափաստան – հետ Pleshcheev.
«Ինչ վերաբերում է ուղեւորության Babkino իմ ամբողջ ավազակախմբի Shrove որոշել այնքան: գնալ!» – նա գրել է Ալեքսեյ Կիսելյովը (14, 43).
«Ես հաճախ եմ մտածում: Չենք հավաքվում մի մեծ ընկերություն եւ չեն գնա արտերկրում Մի? Դա կլինի, թե էժան եւ զվարճալի », – նա գրել է Lintvarevyh 1894 տարի (16, 171).
Է աշխատել մարդկանց հետ եւ թափառող մարդկանց, բայց ամենից շատ սիրում էր ունենալ զվարճանալ մարդկանց հետ, վարվել խայտառակ, Ինչպես ծիծաղել նրանց հետ,. «Մենք գնացինք քառանկյունի, Ինչպես պապի, շատ հարմարավետ թափառաշրջիկ, – Նա գրում է Pleshcheyev է Sumy վերջին ութսունական. – ծիծաղելի, Հետաքրքրաշարժ, թյուրիմացություններ, կանգառները, հանդիպումներ ճանապարհի մի շատ շատ ... Oh, եթե դուք էին մեզ հետ, եւ տեսնել, թե մեր զայրացած կառապան Roman, որի վրա անհնար էր նայել, առանց ծիծաղում ... Մենք կերանք ու խմեցինք ամեն կես ժամ ... ծիծաղեց է ծակոց ... հետո հենց սրտում, ուրախալի հանդիպումը rose ընդհանուր անիմաստանմիտ ծիծաղ, ու ծիծաղը կրկնվում էր, ապա զգուշորեն ամեն գիշեր » (14, 128-129).
Ծիծաղը չէր անտրամաբանական, քանի որ նրա պատճառն այն էր, Չեխովի.

այս երիտասարդ, immortally կենսուրախ ծիծաղը Չեխովի էր արձակվել, քանի որ, որ, Երբ նա ուներ, որոնք առաջին շարքում իր տքնաջան աշխատանքը, որը թողարկվել առնվազն մեկ ժամ դադար, զվարճալի եւ ծեծել են նրա մասին, եւ այն էր, անհնար է ծիծաղել նրա հետ միասին. Ապա բացի Բուխարայի պատմուճանը, vymazhet իր դեմքը մրի, Նա հագնում է չալմա եւ ձեւացնել, «բեդվին», որ դատախազը իրեն zagrimiruet, Հագած մի ճոխ ոսկու embroidered համազգեստով, պատկանող սեփականատիրոջ տնակներում, եւ ասում է, որ մեղադրական եզրակացության դեմ իր ընկերոջը Levitan, ելույթ, которая, Ըստ իր եղբոր, «Բոլորը ստիպված է մահանալ ծիծաղի». Չեխովի եւ Levitan մեղադրվում խուսափելու զորակոչը, եւ թորած ի ծածուկ, եւ պահպանման գաղտնի Կանխիկի վարկերի եւ հրավիրել այս ֆարսի դատավորական աթոռի մեկ այլ իր ընկերոջ, ճարտարապետ Shechtel, որպես քաղաքացիական կուսակցություն.
Մոսկվան ոստիկան է դնում ձեռքում է ծանր ձմերուկի, swathed է հաստ թղթի, եւ պատմել նրան մի մտահոգված է նայում շահամոլ,: «Bomb!.. Բերել կայարանում, այո տեսնել զգուշավոր են », – կամ համոզել միամիտ երիտասարդ գրող է սրբությամբ, նրա pigeons հետ փետուրները սուրճի գույնի գալիս խաչի միջեւ աղավնու հետ Cat, ապրում է նույն բակում, քանի որ բուրդ է այս կատվի է նույն գույնի, կամ կռվարար իր կնոջը հագնվում Մայքլ եւ գրել նրան բժշկական վկայական, որ նա եղել է «հիվանդ ventriloquism», – այս չար դա միշտ կազմված.
Նա smashed գլուխը հարբած բանաստեղծ. Չեխերը ժամանել է բուժել նրան, եւ իր հետ տարավ մի երիտասարդ գրող. «Ով է ձեզ հետ?» – «Paramedic». – «Տվեք նրան իր դժվարության?» – «Իհարկե». – «Քանի?» – «Kopeek երեսուն».
Եւ երիտասարդ գրող ուրախությամբ են հանձնել երեք էժանագին.
Այս զուտ մանկական ծանրության բոլոր տեսակի չար կեղծիքին, harlequinade, Էքսպրոմտ Չեխովի էր, շատ նման է, որ մեկ այլ մեծ-headed gull եւ zhiznelyubtsa – Հյուրատետր Dikkensa.
Չեխովի եկավ մեկ անգամ, ինչպես նաեւ նկարիչ Svobodin եւ ընկերության այլ ընկերների մի փոքրիկ քաղաք Akhtyrka. Մնալուց հյուրանոցում. Svobodin, տաղանդավոր բնույթ դերասան, Ես սկսեցի խաղալ կարեւոր գրաֆիկը, ստիպելով դողալ ամբողջ հյուրանոց, եւ Չեխովի ստանձնեց դերի իր քծնել եւ ստեղծել են մի այնպիսի համոզիչ գեղարվեստական ​​կերպար փչացած Count Skog քծնել, ժողովուրդ, ովքեր ականատես են եղել այս խաղը, եւ քառասուն տարի, հիշելով նրան, չի կարող օգնել, բայց smeha1.
Կամ նա գնում է պատրաստել մոր հետ, քույրը եւ թավջութակահար Սեմաշկո. Է մեքենայի նրանց հետ է հայտնի Մոսկվայի Շեքսպիրյան Ստորոժենկոն. Քանի որ Չեխովի քույրը էր մինչեւ վերջերս կանանց ուսանողների, նա ակնածանք իր սիրած պրոֆեսոր. "Մաշա, – Նա ասել է նամակում Չեխովի, – ամբողջ ճանապարհին հավակնում, որ անծանոթ է ինձ ու Սեմաշկո ... պատժելու նման փոքրոգությունը, Ես բարձրաձայն խոսեց, Ես ծառայել է որպես խոհարար ին Countess Keller եւ որոնք ես ունեի, որ լավ պարոնայք; մինչեւ խմելու, ամեն անգամ, երբ ես խոնարհվեց իր մոր եւ ուզում է արագ գտնել մի լավ տեղ է Մոսկվայում (ծառաները. – KC). Սեմաշկո portrayed կամերդիներ » (14, 394).
Այս իմպրովիզացիաներ Չեխովի եւ ուրիշներ ներգրավված. Երբ նա եկել է ներկայացնել որսորդության ատամնաբույժի, նրա եղբայրը Մայքլ դնում է կնոջ հագուստով, Այն վերածվել է բավականին սպասուհին, բացում է դռները հիվանդների, ինչպես նաեւ հիվանդները եղել են հինգ կամ վեց հոգի, Բաբկինի բնակիչների. Մինչ այդ, այդ մարդիկ, պետք է լինի, Նրանք չգիտեին, մի գեղարվեստական ​​հակումներին, բայց Չեխովի վարակված նրանց հետ իր improvisatory ստեղծարարությունը, եւ նրանք պատրաստակամորեն միացել խաղը. Երբ թվում իր հիվանդների նա այցելեց իր եղբորը `Ալեքսանդր, Չեխերը popped մեջ նրա բերանից մեծ ածուխ ունելի, եւ սկսեց «վիրահատության», ջրով կը հեղեղեմ երկիրը, երբ, Ըստ Սերգեյենկոյի, ներկա roared է ծիծաղի. «Բայց դա միայն պսակն. Գիտություն նվաճումներն. Անտոն pulls մռնչյուն բերանը լավ կողակից “համբերատար” Հսկայական վատ ատամի (խցանել) եւ ցույց է տալիս, այն հանրությանը «.
Այսպիսով, դուք տեսնում այն ​​այս անգամ: բարձրահասակ, նրբագեղ, ճկուն, շատ բջջային, թեթեւ շագանակագույն ուրախ աչքերով, մագնիսական տեղիք տալով իր բոլոր.
Խաղերի, նա չի ցանկանում լինել մենակատար. Բոլոր իր ձեռնարկության միշտ էլ մաշված, այսպես ասած, մարդամոտ բնավորությունը:
«Մենք կառուցել են իրենց ռուլետկա ... ռուլետկա եկամուտը կազմում է տարածված պատճառը – պիկնիկներ. Ես croupier » (15, 208).
«Ես ունեի մի զգեստները կուսակցություն».
1 M. P. Չեխերը. շուրջ Չեխովի. Հանդիպումներ եւ տպավորությունները. M” 1960.

«Затеваем на праздниках олимпийские игры в нашем дворе и, между прочим, хотим играть в бабки» (14, 91-92).
Даже усталых и старых приобщал он к своей неугомонной веселости. Долго не мог опомниться старик Григорович, нечаянно попавший в самый разгар кутерьмы, которую вместе со своими гостями устроил Чехов у себя на московской квартире. В эту молодую кутерьму в конце концов втянулся и он, автор «Антона Горемыки», седой патриарх, а потом вспоминал о ней с комическим ужасом, воздевая руки к небесам:
«Если бы вы только знали, что там у Чеховых происходило! Вакханалия… настоящая вакханалия!»1
А его ранние письма к родным и друзьям… Читая их, смеешься даже неудачным остротам, ибо они так и пышут веселостью. Возвращает он, օրինակ, приятелю взятый у того на время сюртук:
«Желаю, чтобы он у тебя женился и народил множество маленьких сюртучков» (13, 87).
Какой-то пасквилянт написал стишки, где назвал его ветеринарным врачом, «хотя, – Ըստ Չեխովի, – я никогда не имел чести лечить автора» (13, 379).
իսկ, как это часто бывает в счастливых, молодых, сплоченных семьях, в полковых и школьных коллективах, Չեխերը, разговаривая с близкими, заменял обычные их имена фамильярными кличками. Многие из этих причудливых кличек прилипали к людям на всю жизнь, но он неистощимо придумывал новые, и нередко данное им прозвище оказывалось гораздо точнее, чем то случайное имя, которое у человека было в паспорте.
Лику Мизинову он звал Канталупа, брата своего АлександраФилинюга, детородный чиновник; брата НиколаяМордокривенко, а всего чащеКосой или Кокоша, а какую-то девицуСамрварочка.
Иван Щеглов был у него герцог Альба, или Жан, или милая Жанушка; Борис СуворинБарбарис; Сережа Киселев, гимназист, назывался попеременно то Грипп, то Коклюш.
Музыкант Мариан Ромуальдович был превращен им в Мармелада Фортепьяновича.
1 M. P. Ч е х о в. շուրջ Չեխովի.
Себя самого Чехов величал в своих письмах то Гунияди Янос, то Достойнов-Благонравов, то Бокль, то граф Черномор-дик, то Повсекакий, то Аркадий Тарантулов, то Дон Антонио, то академик Тото, то Шиллер Шекспирович Гете.
Клички раздавались родным и приятелям, այսպես ասած, на основе взаимности. իսկ, օրինակ, его брат Александр, в свою очередь, называл его Гейним, Стамеска, Тридцать Три моментально. Для Щеглова он был Антуан и Потемкин, для Яворскойадмирал Авелан.
Здесь дело не столько в кличках, сколько в той «вакханалии» веселости, которая их порождала.
И в тогдашних писаниях Чехова та же вакханалия веселости. «Из меня водевильные сюжеты прут, как нефть из бакинских недр!» – восклицал Антон Павлович в конце восьмидесятых годов (14, 259).
Изобилие кипящих в нем творческих сил поражало всякого, с кем он в то время встречался. «Образы теснились к нему веселой и легкой гурьбой», – вспоминал Владимир Короленко1. «Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья»2.
«- Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? – спросил он у Короленко, когда тот только что познакомился с ним. – Вот.
Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещьэто оказалась пепельница, – поставил ее передо мною и сказал:
Хотитезавтра будет рассказ… ЗаглавиеПепельница»3.
И Короленко показалось, что над пепельницей «начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм», но уже оживленные юмором.
Всех изумляла тогда именно эта свобода и легкость, с которой бьющая в нем через край могучая энергия творчества воплощалась в несметное множество бесконечно разнообраз 1А.П. Чехов в воспоминаниях современников. M., 1960.
2Там же.
3Там же. ных рассказов. С самой ранней юности, лет десятьдвенадцать подряд, Чехов работал, как фабрика, не зная ни минуты простоя, выбрасывая горы продукции, իսկ, хотя среди этой продукции на первых порах попадалось и некоторое количество брака, в скором времени Чехов, нисколько не снижая своих темпов, стал выпускать, как будто по конвейеру, бесперебойно, один за другим, целые десятки шедевров, написанных с такой виртуозностью, что иному даже крупному таланту, например Василию Слепцову, понадобилось бы на каждый из них никак не меньше полугода работы. А он создавал их без натуги, чуть ли не ежедневно, один за другим: и «Орден», и «Хирургию», и «Канитель», и «Лошадиную фамилию», и «Дочь Альбиона», и «Шило в мешке», и «Живую хронологию», и «Аптекаршу», и «Женское счастье», и мириады других, и в каждом из них уже восьмое десятилетие живет его неумолкающий хохот.
«Чехова, тоже приложение, прочитал две книжки, хохотал как черт, – писал Максиму Горькому какой-то крестьянин. – Матери с женой читал то же самое, разливаютсяхохочут. Воти смешно, а мило
Это было очень давно. А уже в наше время в Москве студентки первого курса медвуза, собираясь на ночное дежурство, взяли у меня какой-то чеховский том и всю ночь прохохотали до икоты. «Дежурство кончилось, пора расходиться, а мы все еще читаем и смеемся как дуры».
Через столько мировых катастроф, через три войны, через три революции прошла эта юмористика Чехова. Сколько царств рушилось вокруг, сколько отгремело знаменитых имен, сколько позабыто прославленных книг, сколько сменилось литературных течений и мод, а эти чеховские однодневки как ни в чем не бывало живут и живут до сих пор, и наши внуки так же хохочут над ними, как хохотали деды и отцы. Իհարկե, критики долго глядели на эти рассказы с высокомерным презрением. Но то, что они считали безделками, оказалось нержавеющей сталью. պարզվեց, что каждый рассказ есть и в самом деле стальная конструкция, которая так самобытна, изящна, легка и прочна, что даже легионам подражателей, пытавшимся в течение полувека шаблонизировать каждый эпитет, каждую интонацию Чехова, так и не удалось до сих пор нанести этим творениям хоть малейший ущерб. Уже восемьдесят лет зара зительный чеховский смех звучит так же счастливо и молодо, как звучал он в Бабкине, на Якиманке, в Сорочинцах, на Садо-во-Кудринской, на Луке.
III
Когда же этот счастливейший из русских великих талантов, заразивший своей бессмертной веселостью не только современников, но и миллионы еще не рожденных потомков, заплакал от гневной тоски, вызванной в нем «проклятой расейс-кой действительностью», – он и здесь обнаружил свою могучую власть над людьми.
Даже молодой Максим Горький, совершенно несклонный в те годы к слезам, и тот поддался этой власти. Вскоре после появления в печати чеховского рассказа «В овраге» Горький сообщил Чехову из Полтавской губернии:
«Читал я мужикамВ овраге”. Если бы вы видели, как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними»1.
Это свое соучастие в чеховском плаче Горький отмечал тогда не раз.
«Сколько дивных минут прожил я над Вашими книгами, сколько раз плакал над ними», – писал он Чехову еще в первом письме2.
И снова через несколько лет:
«На днях смотрелДядю Ваню”, смотрел иплакал, как баба, хотя я человек далеко не нервный»3.
Горький любил «Дядю Ваню», ходил смотреть его несколько раз и после тридцать девятого его представления сообщил Чехову в письме из Нижнего Новгорода:
«И плакала публика и актеры»4.
Таково было могущество чеховской скорби: даже профессионалы актеры после полусотни репетиций, после тридцати девяти представлений, когда пьеса давно уже стала для них
1M. Го р ь к и й и А. Ч е х о в. Переписка, статьи, высказывания. M., 1951.
(Курсив мой. – KC)
2Там же. (Курсив мой. – KC)
3Там же. (Курсив мой. – KC)
4Там же. (Курсив мой. – KC) ежедневной привычкой, вместе со зрителями не могут удержаться от слез!
И как любили тогдашние люди покоряться этой чеховской тоске! Какой она казалась им прекрасной, облагораживающей, поэтичной, возвышенной! И главное (կրկնել) – какая проявилась в ней необыкновенная сила: не было в литературе всего человечества другого такого поэта, который без всякого нагромождения ужасов, при помощи одной только тихой и сдержанной лирики мог исторгать у людей столько слез!
Ибо то, что многиеглавным образом реакционныекритики предпочитали считать мягкой, элегической жалобой, на самом деле было грозным проклятием всему бездушному и бездарному строю, создавшему Цыбукиных, Ионычей, унтеров Пришибеевых, «человеков в футляре» и др.
կարճ ասած, в грусти он оказался так же могуч, как и в радости! И там и здесь, на этих двух полюсах человеческих чувств, у него равно великая власть над сердцами.
Но и в грусти и в радости до последнего вздоха оставалось при нем его художественное восхищение миром, которое в виде чудесной награды смолоду дается великим поэтам и не покидает их в самые черные дни.
Сколько мудрейших безуспешно пытались «жизнь полюбить больше, чем смысл ее», – полюбить прежде логики и даже наперекор всякой логике, как упорно тщились они убедить и себя и других, что «пусть они не верят в порядок вещей, но дороги им клейкие, распускающиеся весной листочки», это оставалось одной декларацией и почти никогда не осуществлялось на деле, потому что все клейкие листочки всех на свете лесов и садов не могли заслонить от них мучительного «порядка вещей». А Чехову не нужно было ни малейших усилий, чтобы в те минуты, когда мучительный порядок вещей переставал хоть на миг тяготить его ум, «нутром и чревом» отдаваться очарованиям жизни, и оттого-то в его книгах и письмах так много благодарности миру за то, что этот мир существует.
Превозмогая обожанье, Я наблюдал, боготворя…
«Так, իմանալ, весело было глядеть в окно на темневшие деревья, на речку…» (13, 135), «То есть душу можно отдать не чистому за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки и лужицы…» (14,129), «Роскошь природа! Так бы взял и съел ее!» (13, 134).
И он накидывался на нее, как обжора на лакомство. Она казалась ему восхитительно вкусной. Не осталось в России таких облаков, закатов, тропинок, березок, лунных и безлунных ночей, мартовских, августовских, январских пейзажей, которыми не лакомился бы он с ненасытной жадностью; и характерно, что в чеховских письмах гораздо больше говорится о природе, քան, օրինակ, в письмах таких общепризнанных поэтов природы, как Тютчев, Майков, Тургенев, Полонский и Фет. Природа для него всегда событие, իսկ, говоря о ней, он, столь богатый словами, чаще всего находил всего лишь один эпитет: изумительная.
«Днем валит снег, а ночью во всю ивановскую светит луна, роскошная изумительная луна. Великолепно» (15, 443).
«В природе происходит нечто изумительное, трогательное, что окупает своей поэзией и новизною все неудобства жизни. Каждый день сюрпризы один лучше другого. Прилетели скворцы, везде журчит вода, на проталинах уже зеленеет трава» (15, 344).
«Погода здесь изумительная, удивительная. Такая прелесть, что и выразить не могу…» (17, 238).
Как возлюбленная для влюбленного, природа была для него каждую минуту нова и чудесна, и все его письма, где он говорит о природе, Սա, ուժի մեջ է, любовные письма.
«Погода чудесная. Все поет, цветет, блещет красотой. Сад уже совсем зеленый, даже дубы распустились… Каждый день родятся миллиарды существ» (14, 355).
Огромна во всех его письмах эта интенсивность восхищения природой:
«Природа удивительна до бешенства и отчаяния… Подлец я за то, что не умею рисовать…» (14, 140).
«Погода изумительна. Цветут розы и астры, летят журавли, кричат перелетные щеглы и дрозды. Один восторг» (16,361).
«Две трети дороги пришлось ехать лесом, под луной, и самочувствие у меня было удивительное, какого давно уже не было, точно я возвращался со свидания» (16, 146).

«Այո, в деревне теперь хорошо. Не только хорошо, но даже изумительно… У меня ни гроша, но я рассуждаю так: богат не тот, у кого много денег, а тот, кто имеет средства жить теперь в роскошной обстановке, какую дает ранняя весна» (15, 375).
И как темпераментно гневался он на природу, когда она оказывалась не такой изумительной, как этого хотелось ему:
«Погода сволочная… Дорога прескучнейшая, можно околеть от тоски» (13, 226), «Небо глупо, как пробка…» (13, 211).
Вообще связь его с природой была так неразрывна, что он в своих письмах либо проклинал ее, либо радовался ей до восторга, но никогда не чувствовал равнодушия к ней.
Равнодушие вообще было чуждо ему, иначе он не был бы великим художником, и когда однажды, в начале девяностых годов, на короткое время нашла на него полоса равнодушия, даже не равнодушия, а житейской усталости, он почувствовал к себе самому отвращение, словно он болен постыдной болезнью. Так омерзительно было ему равнодушие. Ибо его главное, основное, всегдашнее чувствожадный аппетит к бытию, любопытство к осязаемому, конкретному миру, ко всем его делам и явлениям. С полным правом он мог бы сказать о себе то, что говорит у него один из самых грустных его персонажей:
«Я готов был обнять и вместить в свою короткую жизнь все, доступное человеку. Мне хотелось и говорить, и читать, и стучать молотом где-нибудь в большом заводе, и стоять на вахте, и пахать. Меня тянуло и на Невский, ոլորտում, и в море – ամենուրեք, куда хватало мое воображение» (8, 218).
Это не беллетристика, а подлинное чеховское чувство, присущее ему во все времена. «И в самом деле мне теперь так сильно хочется всякой всячины, – նա գրել է, օրինակ, Суворину в 1894 տարի, – как будто наступили заговены. Так бы, թվում է, թե, все съел: и заграницу, и хороший роман… И какая-то сила, точно предчувствие, торопит, чтобы я спешил…» (16, 155-156). «Мне хочется жить, и куда-то тянет меня какая-то сила. Надо бы в Испанию и в Африку» (16, 152).
Позднее, մեջ 1900 տարի, уже скованный смертельной болезнью, он говорил молодому писателю:
«Я бы на Вашем месте в Индию укатил, черт знает куда, я бы еще два факультета прошел» (18, 324).
И как горячо возразил он на угрюмую толстовскую притчу «Много ли человеку земли нужно?», где доказывалось, что человеку, хотя он и мечтает о захвате необъятных пространств, нужны только те три аршина, которые будут отведены для его погребения.
«Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку…писал он вКрыжовнике”. – Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить свои свойства и особенности своего свободного духа» (9, 269).
Ибо «солнце не восходит два раза в день, и жизнь дается не дважды» (8, 226).
Как издевался он над теми писателями, որ, домосед-ствуя в четырех стенах, наблюдают жизнь с одного лишь Тучкова моста: лежат себе на диване, в номере, а в соседнем номере направо какая-то немка жарит на керосинке котлеты, а налеводевки стучат бутылками пива по столу. И в конце концов писатель начинает смотреть на все «с точки зрения меблированных комнат» и пишет уже «только о немке, о девках, о грязных салфетках» (7, 501).
Сам Чехов уже к тридцатилетнему возрасту побывал и во Владивостоке, и в Гонконге, и на Цейлоне, и в Сингапуре, и в Индии, и в Архипелаге, и в Стамбуле и еще не успел отдохнуть после этой поездки, как уже отправился в Вену, в Венецию, в Рим, в Неаполь, в Монте-Карло, в Париж.
«Ахнуть не успел, как уже невидимая сила опять влечет меня в таинственную даль» (15, 169).
Стоило ему просидеть хоть полгода на месте, и письма его наполнялись мечтами о новой дороге.
«Душа моя просится вширь и ввысь..» (15, 391).
«Мне ужасно, ужасно хочется парохода и вообще воли» (15, 386).
«Кажется, что если я в этом году не понюхаю палубы, то возненавижу свою усадьбу» (15, 390).
И при этом тысячи планов:
«У меня был Л[ев] L[ьвович] Толстой, и мы сговорились ехать вместе в Америку» (16, 17).
«Все жду Ковалевского, поедем вместе в Африку» (17, 189).

«Поехал бы и на Принцевы острова, и в Константинополь, и опять в Индию, и на Сахалин» (15, 385-386).
«Я бы с удовольствием двинул теперь к Северному полюсу, куда-нибудь на Новую Землю, на Шпицберген» (19, 259).
Со свойственной ему энергичной экспрессией описывал он те наслаждения, которые дает ему скитальчество:
«Проплыл я по Амуру больше тысячи верст и видел миллионы пейзажей… Право, столько видел богатства и столько получил наслаждений, что и помереть теперь не страшно» (15, 120-121).
|:¦’.¦.-.i.i.- `¦.¦..’.¦¦¦¦
|

Առավել կարդալ հատվածներ Chukovsky:


բոլորը պոեզիա (բովանդակության այբբենական)

Թողնել Պատասխանել