Translate to:

"Let's write a farce in two acts!.. Coax 1-action, and I – 2-e ... fee in half " (13, 174).
And Suvorin:
"Let's write a tragedy “Holofernes” on the motive of the opera “Judith”, which will force fall in love with Judith Holofernes ... The plot is a lot. Can “Solomon” write, You can take Napoleon III and Eugenia or Napoleon I on the Elbe " (14, 234).
And it is a few years:
"Two-three Let's write a story ... You start, I end » (15, 275).
And even with Goltsev, law professor, totally unsuitable for belles-lettres, he would not mind to sit down for drama writing, "which, пожалуй, and would write, when you hochetsya. I would like to. Think about it-ka " (16, 110).
It is the desire of the great masters of friendly cooperation with all, even the smallest authors he had genuinely, as at the first opportunity he readily accepted for such cooperation.
Shchepkina-Kupernik recalls:
"Somehow Anton started to write with me for two one-act play, and wrote me a long monologue for her first".
And when? AS. Suvorin took Chekhov was a proposal and agreed to co-writing the drama, Chekhov with his usual energy, which is called rolling up his sleeves, immediately took up the matter and developed in detail in a long letter to all ten characters of the play, and not his fault, if the case fell apart.
And he loved to travel in the company. In Iran he was going with his son Suvorina, to Africa – Maxim Kovalevsky, the Volga – with Potapenko, In the Donetsk steppe – with Pleshcheev.
"What about a trip to Babkino on my whole gang of robbers Shrove decided so: go!» – he wrote Alexei Kiselyov (14, 43).
"I often think: Do we not gather a large company and do not go abroad Do? It would be both cheap and fun ", – he wrote in Lintvarevyh 1894 year (16, 171).
To work with people and wandering people, but most of all he loved to have fun with people, behave outrageously, to laugh with them,. "We went to the quadrangle, to grandfather, very comfortable stroller, – he writes Pleshcheyev from Sumy in the late eighties. – laughing, adventures, misunderstandings, stops, meetings on the road was a lot a lot ... Oh, if you were with us and see our angry coachman Roman, on which it was impossible to look without laughing ... We ate and drank every half hour ... laughed to colic ... After the very heart, joyful meeting rose overall wanton laughter, and the laughter was repeated then carefully every night " (14, 128-129).
The laughter was not unreasonable, because his reason was Chekhov.

this young, immortally cheerful laughter Chekhov was released as, what, soon as he had among his hard work was issued at least an hour of respite, fun and beat out of him, and it was impossible not to laugh along with him. Then in addition to Bukhara robe, vymazhet his face with soot, She wears a turban and pretend "Bedouin", the prosecutor himself zagrimiruet, Dressed in a gorgeous gold-embroidered uniform, belonging to the owner of cottages, and says the indictment against his friend Levitan, speech, which, According to his brother, "All forced to die of laughter". Chekhov and Levitan accused of evading conscription, and distilling in secret, and in the maintenance of secret cash advance loans and invited to this farcical judgment seat of another of his friend, architect Shechtel, as a civil party.
Moscow policeman to put in the hands of a heavy watermelon, swathed in a thick paper, and tell him with a worried look businesslike,: «Bomb!.. Bring to the station, yes see cautious ", – or convince a naive young writer to holiness, his pigeons with feathers coffee color come from a cross between a pigeon with a cat, living in the same courtyard, as the coat in this cat is the same color, or bully his wife to dress up Michael and write her a medical certificate, that she was "sick ventriloquism", – this mischievous it is always drawn.
He smashed his head drunk poet. Czechs arrived to treat him, and took with him a young writer. "Who is with you?» – "Paramedic". – "Give him for his trouble?» – "Certainly". – "How many?» – "Kopeek thirty".
And the young writer gratefully handed three-dime.
In this purely children's gravity to all sorts of mischievous hoaxes, harlequinade, Impromptu Chekhov was very similar to that of another great-headed gull and zhiznelyubtsa – of Dikkensa.
Chekhov came once with the artist Svobodin and the company of other friends in a small town Akhtyrka. Staying at a hotel. Svobodin, talented character actor, I began to play an important graph, forcing tremble entire hotel, and Chekhov took over the role of his lackey and created such a convincing artistic image of spoiled Count Skog lackey, what people, who witnessed this game, and forty years, remembering her, could not help but smeha1.
Or he goes to train with his mother, sister and cellist Semashko. In the car with them is a popular Moscow Shakespeare Storozhenko. Since Chekhov's sister was until recently women students, she is in awe of his favorite professor. "Masha, – He said in a letter to Chekhov, – in all the way pretended, that is unfamiliar to me and Semashko ... To punish such pettiness, I loudly talked about, I served as a cook at the Countess Keller and which I had the good gentlemen; before drinking, every time I bowed to her mother and wanted to quickly find a good place in Moscow (servants. – KC). Semashko portrayed valet " (14, 394).
These improvisations Chekhov and others involved. When he came to present hunting dentist, his brother Michael put on a woman's dress, It turned into a pretty maid, opens the doors to patients, as well as the patients were five or six people from Babkin inhabitants. Until then, these people, must be, They did not know a artistic inclinations, but Chekhov infected them with his improvisatory creativity, and they willingly joined the game. When among his patients he visited his brother Alexander, Czechs popped into his mouth huge coal tongs, and began "surgery", wherein when a, According Sergeenko, present roared with laughter. "But that's just the crown. Science triumphs. Anton pulls roaring mouth good mate “patient” huge bad tooth (cork) and shows it to the public ".
So you see it at this time: tall, elegant, flexible, very mobile, with light brown merry eyes, magnetically giving rise to his all.
In the games, he did not like to be a soloist. All of his undertaking has always worn, so to speak, sociable character:
"We have built themselves a roulette ... roulette income is a common cause – picnics. I croupier " (15, 208).
"I had a costume party".
1 M. P. Czechs. around Chekhov. Meetings and impressions. M” 1960.

«Затеваем на праздниках олимпийские игры в нашем дворе и, by the way, хотим играть в бабки» (14, 91-92).
Даже усталых и старых приобщал он к своей неугомонной веселости. Долго не мог опомниться старик Григорович, нечаянно попавший в самый разгар кутерьмы, которую вместе со своими гостями устроил Чехов у себя на московской квартире. В эту молодую кутерьму в конце концов втянулся и он, автор «Антона Горемыки», седой патриарх, а потом вспоминал о ней с комическим ужасом, воздевая руки к небесам:
«Если бы вы только знали, что там у Чеховых происходило! Вакханалия… настоящая вакханалия!»1
А его ранние письма к родным и друзьям… Читая их, смеешься даже неудачным остротам, ибо они так и пышут веселостью. Возвращает он, eg, приятелю взятый у того на время сюртук:
«Желаю, чтобы он у тебя женился и народил множество маленьких сюртучков» (13, 87).
Какой-то пасквилянт написал стишки, где назвал его ветеринарным врачом, «хотя, – сообщает Чехов, – я никогда не имел чести лечить автора» (13, 379).
AND, как это часто бывает в счастливых, young, сплоченных семьях, в полковых и школьных коллективах, Czechs, разговаривая с близкими, заменял обычные их имена фамильярными кличками. Многие из этих причудливых кличек прилипали к людям на всю жизнь, но он неистощимо придумывал новые, и нередко данное им прозвище оказывалось гораздо точнее, чем то случайное имя, которое у человека было в паспорте.
Лику Мизинову он звал Канталупа, брата своего АлександраФилинюга, детородный чиновник; брата НиколаяМордокривенко, а всего чащеКосой или Кокоша, а какую-то девицуСамрварочка.
Иван Щеглов был у него герцог Альба, или Жан, или милая Жанушка; Борис СуворинБарбарис; Сережа Киселев, гимназист, назывался попеременно то Грипп, то Коклюш.
Музыкант Мариан Ромуальдович был превращен им в Мармелада Фортепьяновича.
1 M. P. Ч е х о в. around Chekhov.
Себя самого Чехов величал в своих письмах то Гунияди Янос, то Достойнов-Благонравов, то Бокль, то граф Черномор-дик, то Повсекакий, то Аркадий Тарантулов, то Дон Антонио, то академик Тото, то Шиллер Шекспирович Гете.
Клички раздавались родным и приятелям, so to speak, на основе взаимности. AND, eg, его брат Александр, в свою очередь, называл его Гейним, Стамеска, Тридцать Три моментально. Для Щеглова он был Антуан и Потемкин, для Яворскойадмирал Авелан.
Здесь дело не столько в кличках, сколько в той «вакханалии» веселости, которая их порождала.
И в тогдашних писаниях Чехова та же вакханалия веселости. «Из меня водевильные сюжеты прут, как нефть из бакинских недр!» – восклицал Антон Павлович в конце восьмидесятых годов (14, 259).
Изобилие кипящих в нем творческих сил поражало всякого, с кем он в то время встречался. «Образы теснились к нему веселой и легкой гурьбой», – вспоминал Владимир Короленко1. «Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья»2.
«- Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? – спросил он у Короленко, когда тот только что познакомился с ним. – here.
Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещьэто оказалась пепельница, – поставил ее передо мною и сказал:
Хотитезавтра будет рассказ… ЗаглавиеПепельница»3.
И Короленко показалось, что над пепельницей «начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм», но уже оживленные юмором.
Всех изумляла тогда именно эта свобода и легкость, с которой бьющая в нем через край могучая энергия творчества воплощалась в несметное множество бесконечно разнообраз 1А.П. Чехов в воспоминаниях современников. M., 1960.
2Там же.
3Там же. ных рассказов. С самой ранней юности, лет десятьдвенадцать подряд, Чехов работал, как фабрика, не зная ни минуты простоя, выбрасывая горы продукции, and, хотя среди этой продукции на первых порах попадалось и некоторое количество брака, в скором времени Чехов, нисколько не снижая своих темпов, стал выпускать, как будто по конвейеру, бесперебойно, in sequence, целые десятки шедевров, написанных с такой виртуозностью, что иному даже крупному таланту, например Василию Слепцову, понадобилось бы на каждый из них никак не меньше полугода работы. А он создавал их без натуги, чуть ли не ежедневно, in sequence: и «Орден», и «Хирургию», и «Канитель», и «Лошадиную фамилию», и «Дочь Альбиона», и «Шило в мешке», и «Живую хронологию», и «Аптекаршу», и «Женское счастье», и мириады других, и в каждом из них уже восьмое десятилетие живет его неумолкающий хохот.
«Чехова, тоже приложение, прочитал две книжки, хохотал как черт, – писал Максиму Горькому какой-то крестьянин. – Матери с женой читал то же самое, разливаютсяхохочут. here – и смешно, а мило
Это было очень давно. А уже в наше время в Москве студентки первого курса медвуза, собираясь на ночное дежурство, взяли у меня какой-то чеховский том и всю ночь прохохотали до икоты. «Дежурство кончилось, пора расходиться, а мы все еще читаем и смеемся как дуры».
Через столько мировых катастроф, через три войны, через три революции прошла эта юмористика Чехова. Сколько царств рушилось вокруг, сколько отгремело знаменитых имен, сколько позабыто прославленных книг, сколько сменилось литературных течений и мод, а эти чеховские однодневки как ни в чем не бывало живут и живут до сих пор, и наши внуки так же хохочут над ними, как хохотали деды и отцы. Of course, критики долго глядели на эти рассказы с высокомерным презрением. Но то, что они считали безделками, оказалось нержавеющей сталью. It turned, что каждый рассказ есть и в самом деле стальная конструкция, которая так самобытна, изящна, легка и прочна, что даже легионам подражателей, пытавшимся в течение полувека шаблонизировать каждый эпитет, каждую интонацию Чехова, так и не удалось до сих пор нанести этим творениям хоть малейший ущерб. Уже восемьдесят лет зара зительный чеховский смех звучит так же счастливо и молодо, как звучал он в Бабкине, на Якиманке, в Сорочинцах, на Садо-во-Кудринской, на Луке.
Когда же этот счастливейший из русских великих талантов, заразивший своей бессмертной веселостью не только современников, но и миллионы еще не рожденных потомков, заплакал от гневной тоски, вызванной в нем «проклятой расейс-кой действительностью», – он и здесь обнаружил свою могучую власть над людьми.
Даже молодой Максим Горький, совершенно несклонный в те годы к слезам, и тот поддался этой власти. Вскоре после появления в печати чеховского рассказа «В овраге» Горький сообщил Чехову из Полтавской губернии:
«Читал я мужикамВ овраге”. Если бы вы видели, как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними»1.
Это свое соучастие в чеховском плаче Горький отмечал тогда не раз.
«Сколько дивных минут прожил я над Вашими книгами, сколько раз плакал над ними», – писал он Чехову еще в первом письме2.
И снова через несколько лет:
«На днях смотрелДядю Ваню”, смотрел иплакал, как баба, хотя я человек далеко не нервный»3.
Горький любил «Дядю Ваню», ходил смотреть его несколько раз и после тридцать девятого его представления сообщил Чехову в письме из Нижнего Новгорода:
«И плакала публика и актеры»4.
Таково было могущество чеховской скорби: даже профессионалы актеры после полусотни репетиций, после тридцати девяти представлений, когда пьеса давно уже стала для них
1M. Го р ь к и й и А. Ч е х о в. Переписка, статьи, высказывания. M., 1951.
(Курсив мой. – KC)
2Там же. (Курсив мой. – KC)
3Там же. (Курсив мой. – KC)
4Там же. (Курсив мой. – KC) ежедневной привычкой, вместе со зрителями не могут удержаться от слез!
И как любили тогдашние люди покоряться этой чеховской тоске! Какой она казалась им прекрасной, облагораживающей, поэтичной, возвышенной! And most importantly (repeat) – какая проявилась в ней необыкновенная сила: не было в литературе всего человечества другого такого поэта, который без всякого нагромождения ужасов, при помощи одной только тихой и сдержанной лирики мог исторгать у людей столько слез!
for what, что многиеглавным образом реакционныекритики предпочитали считать мягкой, элегической жалобой, на самом деле было грозным проклятием всему бездушному и бездарному строю, создавшему Цыбукиных, Ионычей, унтеров Пришибеевых, «человеков в футляре» и др.
in short, в грусти он оказался так же могуч, как и в радости! И там и здесь, на этих двух полюсах человеческих чувств, у него равно великая власть над сердцами.
Но и в грусти и в радости до последнего вздоха оставалось при нем его художественное восхищение миром, которое в виде чудесной награды смолоду дается великим поэтам и не покидает их в самые черные дни.
Сколько мудрейших безуспешно пытались «жизнь полюбить больше, чем смысл ее», – полюбить прежде логики и даже наперекор всякой логике, как упорно тщились они убедить и себя и других, что «пусть они не верят в порядок вещей, но дороги им клейкие, распускающиеся весной листочки», это оставалось одной декларацией и почти никогда не осуществлялось на деле, потому что все клейкие листочки всех на свете лесов и садов не могли заслонить от них мучительного «порядка вещей». А Чехову не нужно было ни малейших усилий, чтобы в те минуты, когда мучительный порядок вещей переставал хоть на миг тяготить его ум, «нутром и чревом» отдаваться очарованиям жизни, и оттого-то в его книгах и письмах так много благодарности миру за то, что этот мир существует.
Превозмогая обожанье, Я наблюдал, боготворя…
«Так, know, весело было глядеть в окно на темневшие деревья, на речку…» (13, 135), «То есть душу можно отдать не чистому за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки и лужицы…» (14,129), «Роскошь природа! Так бы взял и съел ее!» (13, 134).
И он накидывался на нее, как обжора на лакомство. Она казалась ему восхитительно вкусной. Не осталось в России таких облаков, закатов, тропинок, березок, лунных и безлунных ночей, мартовских, августовских, январских пейзажей, которыми не лакомился бы он с ненасытной жадностью; и характерно, что в чеховских письмах гораздо больше говорится о природе, than, eg, в письмах таких общепризнанных поэтов природы, как Тютчев, Майков, Turgenev, Полонский и Фет. Природа для него всегда событие, and, говоря о ней, it, столь богатый словами, чаще всего находил всего лишь один эпитет: изумительная.
«Днем валит снег, а ночью во всю ивановскую светит луна, роскошная изумительная луна. Великолепно» (15, 443).
«В природе происходит нечто изумительное, трогательное, что окупает своей поэзией и новизною все неудобства жизни. Каждый день сюрпризы один лучше другого. Прилетели скворцы, везде журчит вода, на проталинах уже зеленеет трава» (15, 344).
«Погода здесь изумительная, удивительная. Такая прелесть, что и выразить не могу…» (17, 238).
Как возлюбленная для влюбленного, природа была для него каждую минуту нова и чудесна, и все его письма, где он говорит о природе, there is, in fact, любовные письма.
«Погода чудесная. Все поет, цветет, блещет красотой. Сад уже совсем зеленый, даже дубы распустились… Каждый день родятся миллиарды существ» (14, 355).
Огромна во всех его письмах эта интенсивность восхищения природой:
«Природа удивительна до бешенства и отчаяния… Подлец я за то, что не умею рисовать…» (14, 140).
«Погода изумительна. Цветут розы и астры, летят журавли, кричат перелетные щеглы и дрозды. Один восторг» (16,361).
«Две трети дороги пришлось ехать лесом, под луной, и самочувствие у меня было удивительное, какого давно уже не было, точно я возвращался со свидания» (16, 146).

"Yes, в деревне теперь хорошо. Не только хорошо, но даже изумительно… У меня ни гроша, но я рассуждаю так: богат не тот, у кого много денег, а тот, кто имеет средства жить теперь в роскошной обстановке, какую дает ранняя весна» (15, 375).
И как темпераментно гневался он на природу, когда она оказывалась не такой изумительной, как этого хотелось ему:
«Погода сволочная… Дорога прескучнейшая, можно околеть от тоски» (13, 226), «Небо глупо, как пробка…» (13, 211).
Вообще связь его с природой была так неразрывна, что он в своих письмах либо проклинал ее, либо радовался ей до восторга, но никогда не чувствовал равнодушия к ней.
Равнодушие вообще было чуждо ему, иначе он не был бы великим художником, и когда однажды, в начале девяностых годов, на короткое время нашла на него полоса равнодушия, даже не равнодушия, а житейской усталости, он почувствовал к себе самому отвращение, словно он болен постыдной болезнью. Так омерзительно было ему равнодушие. Ибо его главное, основное, всегдашнее чувствожадный аппетит к бытию, любопытство к осязаемому, конкретному миру, ко всем его делам и явлениям. С полным правом он мог бы сказать о себе то, что говорит у него один из самых грустных его персонажей:
«Я готов был обнять и вместить в свою короткую жизнь все, доступное человеку. Мне хотелось и говорить, и читать, и стучать молотом где-нибудь в большом заводе, и стоять на вахте, и пахать. Меня тянуло и на Невский, in field, и в море – everywhere, куда хватало мое воображение» (8, 218).
Это не беллетристика, а подлинное чеховское чувство, присущее ему во все времена. «И в самом деле мне теперь так сильно хочется всякой всячины, – he wrote, eg, Суворину в 1894 year, – как будто наступили заговены. Так бы, it seems, все съел: и заграницу, и хороший роман… И какая-то сила, точно предчувствие, торопит, чтобы я спешил…» (16, 155-156). «Мне хочется жить, и куда-то тянет меня какая-то сила. Надо бы в Испанию и в Африку» (16, 152).
Later, at 1900 year, уже скованный смертельной болезнью, он говорил молодому писателю:
«Я бы на Вашем месте в Индию укатил, черт знает куда, я бы еще два факультета прошел» (18, 324).
И как горячо возразил он на угрюмую толстовскую притчу «Много ли человеку земли нужно?», где доказывалось, что человеку, хотя он и мечтает о захвате необъятных пространств, нужны только те три аршина, которые будут отведены для его погребения.
«Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку…писал он вКрыжовнике”. – Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить свои свойства и особенности своего свободного духа» (9, 269).
Ибо «солнце не восходит два раза в день, и жизнь дается не дважды» (8, 226).
Как издевался он над теми писателями, that, домосед-ствуя в четырех стенах, наблюдают жизнь с одного лишь Тучкова моста: лежат себе на диване, в номере, а в соседнем номере направо какая-то немка жарит на керосинке котлеты, а налеводевки стучат бутылками пива по столу. И в конце концов писатель начинает смотреть на все «с точки зрения меблированных комнат» и пишет уже «только о немке, о девках, о грязных салфетках» (7, 501).
Сам Чехов уже к тридцатилетнему возрасту побывал и во Владивостоке, и в Гонконге, и на Цейлоне, и в Сингапуре, и в Индии, и в Архипелаге, и в Стамбуле и еще не успел отдохнуть после этой поездки, как уже отправился в Вену, в Венецию, в Рим, в Неаполь, в Монте-Карло, в Париж.
«Ахнуть не успел, как уже невидимая сила опять влечет меня в таинственную даль» (15, 169).
Стоило ему просидеть хоть полгода на месте, и письма его наполнялись мечтами о новой дороге.
«Душа моя просится вширь и ввысь..» (15, 391).
«Мне ужасно, ужасно хочется парохода и вообще воли» (15, 386).
«Кажется, что если я в этом году не понюхаю палубы, то возненавижу свою усадьбу» (15, 390).
И при этом тысячи планов:
«У меня был Л[ев] L[ьвович] thick, и мы сговорились ехать вместе в Америку» (16, 17).
«Все жду Ковалевского, поедем вместе в Африку» (17, 189).

«Поехал бы и на Принцевы острова, и в Константинополь, и опять в Индию, и на Сахалин» (15, 385-386).
«Я бы с удовольствием двинул теперь к Северному полюсу, куда-нибудь на Новую Землю, на Шпицберген» (19, 259).
Со свойственной ему энергичной экспрессией описывал он те наслаждения, которые дает ему скитальчество:
«Проплыл я по Амуру больше тысячи верст и видел миллионы пейзажей… Право, столько видел богатства и столько получил наслаждений, что и помереть теперь не страшно» (15, 120-121).
¦:¦’.¦.-.i.i.- `¦.¦..’.¦¦¦¦

Most read verses Chukovsky:

All poetry (content alphabetically)

Leave a Reply