Çexov haqqında

"İki aktları bir komediya yazmaq edək!.. 1-hərəkət coax, а я – 2-e ... yarısında haqqı " (13, 174).
və Suvorin:
"Gəlin bir faciə yazmaq edək “Holofernes” operasının motivi barədə “Judith”, Judith Holofernes aşiq məcbur olan ... süjet bir çox. can “Solomon” yazmaq, Siz Elbe haqqında "Napoleon III və Yevgeniya ya Napoleon I edə bilər (14, 234).
Və bir neçə il:
"İki-üç Siz başlamaq ... Bir hekayə yazmaq edək, I »son (15, 275).
Və hətta Goltsev ilə, hüquq professor, bədii üçün tamamilə yararsız, o drama yazı üçün aşağı oturmaq ağla deyil, "hansı, bəlkə, və yazmaq olardı, zaman hochetsya. Mən istəyirəm. düşünün bu-ka " (16, 110).
Bu, bütün dostluq əməkdaşlıq böyük ustaları arzusu, o həqiqətən idi, hətta ən kiçik müəllifləri, ilk fürsətdə o asanlıqla bu cür əməkdaşlıq üçün qəbul.
Shchepkina-Kupernik xatırladır:
"Elə Anton iki birpərdəli oyun üçün mənimlə yazmağa başlayıb, və onun ilk mənə uzun monoloq yazdığı".
və? AS. Suvorin Chekhov bir təklif idi götürüb drama-yazı birgə qəbul etdi, onun adi enerji ilə Chekhov, hansı onun qolları pıxtalaşma adlı olunur, dərhal məsələni götürdü və oyun bütün on simvol uzun məktub ətraflı inkişaf, və onun günahı, hal dağıldı əgər.
O, şirkətin səyahət sevilən. İranda oğlu Suvorina ilə gedirdi, Afrika – Maxim Kovalevski, Volga – Potapenko ilə, Donetsk düzündə – Pleshcheev ilə.
"Quldur Mənim bütün dəstə Babkino səfər haqqında nə Shrove belə qərar: getmək!» – o Aleksey Kiselyov yazdı (14, 43).
"Mən tez-tez edirəm: Biz böyük bir şirkət toplamaq və xaricdə etməyin getmək yoxdur? Bu, "ucuz və əyləncə, həm də olacaq, – o Lintvarevyh yazdı 1894 il (16, 171).
insanlar və gəzən insanlar ilə işləmək üçün, amma ən çox o insanlar ilə eğlenmek üçün sevdi, amansız davranmaq, onlarla gülmək,. "Biz dördbucaq getdi, babası, çox rahat uşaq arabası, – O, mərhum eighties Sumy olan Pleshcheyev yazır. – gülə-gülə, sərgüzəştləri, anlaşılmazlıqlar, Nöqtə, Yolda görüşlər Oh ... bir çox bir çox idi, Bizi idi və qəzəbli sürücü Roman görürsünüzsə, olan bu ... laughing olmadan baxmaq mümkün idi Biz yedim və hər yarım saat içdi ... sancı üçün güldü ... çox ürək sonra, şən görüş ümumi əxlaqsız gülüş gül, və gülüş "hər gecə diqqətlə sonra təkrar (14, 128-129).
gülüş əsassız deyildi, onun səbəb Chekhov idi, çünki.

bu gənc, immortally şən gülüş Chekhov azad edilib, o, Onun ağır iş möhlət ən azı bir saat verilib arasında o idi tezliklə, əyləncə və onu həyata döymək, və onunla qeyri-mümkün birlikdə gülmək deyil. Sonra Buxara cübbə əlavə, his ilə üzünü vymazhet, O, hicab taxır və iddia "Bədəvi", zagrimiruet prokuror özünü, Bir parlaq qızıl işləməli forma geymiş, kotteclər sahibinə aid, və onun dostu Levitan qarşı iddianamə deyir, çıxış, hansı, qardaşı görə, "Bütün gülüş ölmək məcburiyyətində". Çexov və Levitan çağırış yayınma ittiham, və gizli distillə, və gizli pul avans kreditlər saxlanılması və onun dostu başqa, bu farcical hökm kürsüsü dəvət, memar Shechtel, mülki tərəf kimi.
Moskva polis ağır qarpız əlində qoymaq üçün, qalın kağız swathed, və işgüzar baxmaq narahat onu demək: «Bomb!.. stansiyasına gətirin, bəli "ehtiyatlı görmək, – və ya sadəlövh gənc yazar razı müqəddəslik, lələkləri qəhvə rəngi ilə göyərçinlər bir pişik ilə bir göyərçin arasında çarpaz gəlir, eyni həyətdə yaşayan, Bu pişik qat eyni rəng kimi, və ya Michael bəzəmək və onun tibbi arayış yazmaq üçün həyat yoldaşı bully, o idi ki, "xəstə ventriloquism", – Həmişə tərtib bu nadinc.
O, başını sərxoş şair əzdi. Czechs onu müalicə gəlib və onunla bir gənc yazar aldı. "Kim sizinlədir?» – "Paramedic". – "Onun narahatlıq onu ver?» – "Əlbəttə". – "Necə bir çox?» – "Kopeek otuz".
Və gənc yazıçı təşəkkürlə üç qəpik təhvil.
nadinc Hoaxes bütün növ bu sırf uşaq çəkisi, harlequinade, Bədahətən Chekhov başqa böyük başlı qağayı və zhiznelyubtsa ki, çox oxşar idi – Dikkensa of.
Chekhov kiçik bir şəhərində Akhtyrka rəssam Svobodin və digər dostları şirkəti ilə bir gəldi. bir oteldə qalan. Svobodin, istedadlı xarakter aktyor, Mən əhəmiyyətli grafik oynamağa başladı, əsmək bütün otel məcbur, və Çexov öz uşağı rolunu götürdü və korlanmış Count Skog uşağı belə bir inandırıcı bədii image yaradılmışdır, xalq, kim bu oyun şahidi, və qırx il, onun xatırlayaraq, smeha1 lakin kömək edə bilmədi.
Və ya o anası ilə məşq gedir, bacı və violonçel Semaşko. onlarla avtomobil məşhur Moskva Shakespeare Storozhenko edir. Çexovun bacısı yaxınlarda qadın tələbələrin qədər olduğundan, onun sevimli professor qorxu deyil. "Maşa, – O, Chekhov bir məktub bildirib, – iddia bütün yolu, ki, mənə və Semaşko tanımadığı ... Belə heçlik cəzalandırmaq üçün, Mən ucadan haqqında danışdı, Mən Countess Keller bir aşpaz kimi xidmət və mən yaxşı cənablar idi; içməli əvvəl, Mən anasına əyməli və hər dəfə tez Moskvada yaxşı bir yer tapmaq istəyirdi (qulluqçuları. – KC). Semaşko "valet təsvir (14, 394).
Çexov və başqaları iştirak bu improvizasiyaları. o ov diş təqdim gələndə, qardaşı Michael bir qadının paltar qoymaq, Bu olduqca qız çevrildi, xəstələrə qapılarını açır, Babkin sakinləri həmçinin xəstə kimi beş və ya altı nəfər. O vaxta qədər, bu insanlar, olmalıdır, Onlar bədii meylləri bilmirdim, lakin Chekhov onun bədgüman yaradıcılığı ilə yoluxmuş, və onlar həvəslə oyun qoşulub. onun xəstələrin arasında o qardaşı Aleksandr ziyarət zaman, Czechs onun ağız böyük kömür maşa daxil atdı, və "əməliyyat" başladı, orada bir, Sergeenko görə, Hazırda qəhqəhə ilə roared. "Amma yalnız tac var. Elm triumphs. Anton uğultu ağız yaxşı mate çıxarmaz “xəstə” böyük pis diş (mantar) və "ictimaiyyətə göstərir.
Belə ki, bu zaman onu görmək: высокий, zərif, flexible, çox mobil, açıq-qəhvəyi şən gözləri ilə, maqnetik onun bütün səbəb.
oyunlar, o solisti olmaq kimi deyil. onun boynuna götürən bütün həmişə geyilən, belə danışmaq, ünsiyyətcil xarakter:
"Biz özlərini rulet tikilib ... rulet gəlir ümumi işimizdir – gəzinti. I "croupier (15, 208).
"Mən bir kostyum tərəf idi".
1 M. Səh. Czechs. Çexov ətrafında. Görüşlər və nümayişi. M” 1960.

«Затеваем на праздниках олимпийские игры в нашем дворе и, yeri gəlmişkən, хотим играть в бабки» (14, 91-92).
Даже усталых и старых приобщал он к своей неугомонной веселости. Долго не мог опомниться старик Григорович, нечаянно попавший в самый разгар кутерьмы, которую вместе со своими гостями устроил Чехов у себя на московской квартире. В эту молодую кутерьму в конце концов втянулся и он, автор «Антона Горемыки», седой патриарх, а потом вспоминал о ней с комическим ужасом, воздевая руки к небесам:
«Если бы вы только знали, что там у Чеховых происходило! Вакханалия… настоящая вакханалия!»1
А его ранние письма к родным и друзьям… Читая их, смеешься даже неудачным остротам, ибо они так и пышут веселостью. Возвращает он, məsələn, приятелю взятый у того на время сюртук:
«Желаю, чтобы он у тебя женился и народил множество маленьких сюртучков» (13, 87).
Какой-то пасквилянт написал стишки, где назвал его ветеринарным врачом, «хотя, – сообщает Чехов, – я никогда не имел чести лечить автора» (13, 379).
və, как это часто бывает в счастливых, молодых, сплоченных семьях, в полковых и школьных коллективах, Czechs, разговаривая с близкими, заменял обычные их имена фамильярными кличками. Многие из этих причудливых кличек прилипали к людям на всю жизнь, но он неистощимо придумывал новые, и нередко данное им прозвище оказывалось гораздо точнее, чем то случайное имя, которое у человека было в паспорте.
Лику Мизинову он звал Канталупа, брата своего АлександраФилинюга, детородный чиновник; брата НиколаяМордокривенко, а всего чащеКосой или Кокоша, а какую-то девицуСамрварочка.
Иван Щеглов был у него герцог Альба, или Жан, или милая Жанушка; Борис СуворинБарбарис; Сережа Киселев, гимназист, назывался попеременно то Грипп, то Коклюш.
Музыкант Мариан Ромуальдович был превращен им в Мармелада Фортепьяновича.
1 M. Səh. Ч е х о в. Çexov ətrafında.
Себя самого Чехов величал в своих письмах то Гунияди Янос, то Достойнов-Благонравов, то Бокль, то граф Черномор-дик, то Повсекакий, то Аркадий Тарантулов, то Дон Антонио, то академик Тото, то Шиллер Шекспирович Гете.
Клички раздавались родным и приятелям, belə danışmaq, на основе взаимности. və, məsələn, его брат Александр, öz növbəsində,, называл его Гейним, Стамеска, Тридцать Три моментально. Для Щеглова он был Антуан и Потемкин, для Яворскойадмирал Авелан.
Здесь дело не столько в кличках, сколько в той «вакханалии» веселости, которая их порождала.
И в тогдашних писаниях Чехова та же вакханалия веселости. «Из меня водевильные сюжеты прут, как нефть из бакинских недр!» – восклицал Антон Павлович в конце восьмидесятых годов (14, 259).
Изобилие кипящих в нем творческих сил поражало всякого, с кем он в то время встречался. «Образы теснились к нему веселой и легкой гурьбой», – вспоминал Владимир Короленко1. «Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья»2.
«- Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? – спросил он у Короленко, когда тот только что познакомился с ним. – burada.
Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещьэто оказалась пепельница, – поставил ее передо мною и сказал:
Хотитезавтра будет рассказ… ЗаглавиеПепельница»3.
И Короленко показалось, что над пепельницей «начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм», но уже оживленные юмором.
Всех изумляла тогда именно эта свобода и легкость, с которой бьющая в нем через край могучая энергия творчества воплощалась в несметное множество бесконечно разнообраз 1А.П. müasirlərinin xatirələrində Çexov. M., 1960.
2Там же.
3Там же. ных рассказов. С самой ранней юности, лет десятьдвенадцать подряд, Чехов работал, как фабрика, не зная ни минуты простоя, выбрасывая горы продукции, və, хотя среди этой продукции на первых порах попадалось и некоторое количество брака, в скором времени Чехов, нисколько не снижая своих темпов, стал выпускать, как будто по конвейеру, бесперебойно, bir-birinin ardınca, целые десятки шедевров, написанных с такой виртуозностью, что иному даже крупному таланту, например Василию Слепцову, понадобилось бы на каждый из них никак не меньше полугода работы. А он создавал их без натуги, чуть ли не ежедневно, bir-birinin ardınca: и «Орден», и «Хирургию», и «Канитель», и «Лошадиную фамилию», и «Дочь Альбиона», и «Шило в мешке», и «Живую хронологию», и «Аптекаршу», и «Женское счастье», и мириады других, и в каждом из них уже восьмое десятилетие живет его неумолкающий хохот.
«Чехова, тоже приложение, прочитал две книжки, хохотал как черт, – писал Максиму Горькому какой-то крестьянин. – Матери с женой читал то же самое, разливаютсяхохочут. burada – и смешно, а мило
Это было очень давно. А уже в наше время в Москве студентки первого курса медвуза, собираясь на ночное дежурство, взяли у меня какой-то чеховский том и всю ночь прохохотали до икоты. «Дежурство кончилось, пора расходиться, а мы все еще читаем и смеемся как дуры».
Через столько мировых катастроф, через три войны, через три революции прошла эта юмористика Чехова. Сколько царств рушилось вокруг, сколько отгремело знаменитых имен, сколько позабыто прославленных книг, сколько сменилось литературных течений и мод, а эти чеховские однодневки как ни в чем не бывало живут и живут до сих пор, и наши внуки так же хохочут над ними, как хохотали деды и отцы. əlbəttə, критики долго глядели на эти рассказы с высокомерным презрением. Но то, что они считали безделками, оказалось нержавеющей сталью. Оказалось, что каждый рассказ есть и в самом деле стальная конструкция, которая так самобытна, изящна, легка и прочна, что даже легионам подражателей, пытавшимся в течение полувека шаблонизировать каждый эпитет, каждую интонацию Чехова, так и не удалось до сих пор нанести этим творениям хоть малейший ущерб. Уже восемьдесят лет зара зительный чеховский смех звучит так же счастливо и молодо, как звучал он в Бабкине, на Якиманке, в Сорочинцах, на Садо-во-Кудринской, на Луке.
III
Когда же этот счастливейший из русских великих талантов, заразивший своей бессмертной веселостью не только современников, но и миллионы еще не рожденных потомков, заплакал от гневной тоски, вызванной в нем «проклятой расейс-кой действительностью», – он и здесь обнаружил свою могучую власть над людьми.
Даже молодой Максим Горький, совершенно несклонный в те годы к слезам, и тот поддался этой власти. Вскоре после появления в печати чеховского рассказа «В овраге» Горький сообщил Чехову из Полтавской губернии:
«Читал я мужикамВ овраге”. Если бы вы видели, как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними»1.
Это свое соучастие в чеховском плаче Горький отмечал тогда не раз.
«Сколько дивных минут прожил я над Вашими книгами, сколько раз плакал над ними», – писал он Чехову еще в первом письме2.
И снова через несколько лет:
«На днях смотрелДядю Ваню”, смотрел и – mən ağladım, как баба, хотя я человек далеко не нервный»3.
Горький любил «Дядю Ваню», ходил смотреть его несколько раз и после тридцать девятого его представления сообщил Чехову в письме из Нижнего Новгорода:
«И плакала публика и актеры»4.
Таково было могущество чеховской скорби: даже профессионалы актеры после полусотни репетиций, после тридцати девяти представлений, когда пьеса давно уже стала для них
1M. Го р ь к и й и А. Ч е х о в. Yazışmalar, статьи, высказывания. M., 1951.
(kursiv əlavə. – KC)
2Там же. (kursiv əlavə. – KC)
3Там же. (kursiv əlavə. – KC)
4Там же. (kursiv əlavə. – KC) ежедневной привычкой, вместе со зрителями не могут удержаться от слез!
И как любили тогдашние люди покоряться этой чеховской тоске! Какой она казалась им прекрасной, облагораживающей, поэтичной, возвышенной! Və ən əsası (təkrarlamaq) – какая проявилась в ней необыкновенная сила: не было в литературе всего человечества другого такого поэта, который без всякого нагромождения ужасов, при помощи одной только тихой и сдержанной лирики мог исторгать у людей столько слез!
Ибо то, что многиеглавным образом реакционныекритики предпочитали считать мягкой, элегической жалобой, на самом деле было грозным проклятием всему бездушному и бездарному строю, создавшему Цыбукиных, Ионычей, унтеров Пришибеевых, «человеков в футляре» и др.
Qısa, в грусти он оказался так же могуч, как и в радости! И там и здесь, на этих двух полюсах человеческих чувств, у него равно великая власть над сердцами.
Но и в грусти и в радости до последнего вздоха оставалось при нем его художественное восхищение миром, которое в виде чудесной награды смолоду дается великим поэтам и не покидает их в самые черные дни.
Сколько мудрейших безуспешно пытались «жизнь полюбить больше, чем смысл ее», – полюбить прежде логики и даже наперекор всякой логике, как упорно тщились они убедить и себя и других, что «пусть они не верят в порядок вещей, но дороги им клейкие, распускающиеся весной листочки», это оставалось одной декларацией и почти никогда не осуществлялось на деле, потому что все клейкие листочки всех на свете лесов и садов не могли заслонить от них мучительного «порядка вещей». А Чехову не нужно было ни малейших усилий, чтобы в те минуты, когда мучительный порядок вещей переставал хоть на миг тяготить его ум, «нутром и чревом» отдаваться очарованиям жизни, и оттого-то в его книгах и письмах так много благодарности миру за то, что этот мир существует.
Превозмогая обожанье, Я наблюдал, боготворя…
«Так, bilirəm, весело было глядеть в окно на темневшие деревья, на речку…» (13, 135), «То есть душу можно отдать не чистому за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки и лужицы…» (14,129), «Роскошь природа! Так бы взял и съел ее!» (13, 134).
И он накидывался на нее, как обжора на лакомство. Она казалась ему восхитительно вкусной. Не осталось в России таких облаков, закатов, тропинок, березок, лунных и безлунных ночей, мартовских, августовских, январских пейзажей, которыми не лакомился бы он с ненасытной жадностью; и характерно, что в чеховских письмах гораздо больше говорится о природе, daha, məsələn, в письмах таких общепризнанных поэтов природы, как Тютчев, Майков, Turgenev, Полонский и Фет. Природа для него всегда событие, və, говоря о ней, он, столь богатый словами, чаще всего находил всего лишь один эпитет: изумительная.
«Днем валит снег, а ночью во всю ивановскую светит луна, роскошная изумительная луна. Великолепно» (15, 443).
«В природе происходит нечто изумительное, трогательное, что окупает своей поэзией и новизною все неудобства жизни. Каждый день сюрпризы один лучше другого. Прилетели скворцы, везде журчит вода, на проталинах уже зеленеет трава» (15, 344).
«Погода здесь изумительная, удивительная. Такая прелесть, что и выразить не могу…» (17, 238).
Как возлюбленная для влюбленного, природа была для него каждую минуту нова и чудесна, и все его письма, где он говорит о природе, deyil, təsiri, любовные письма.
«Погода чудесная. Все поет, цветет, блещет красотой. Сад уже совсем зеленый, даже дубы распустились… Каждый день родятся миллиарды существ» (14, 355).
Огромна во всех его письмах эта интенсивность восхищения природой:
«Природа удивительна до бешенства и отчаяния… Подлец я за то, что не умею рисовать…» (14, 140).
«Погода изумительна. Цветут розы и астры, летят журавли, кричат перелетные щеглы и дрозды. Один восторг» (16,361).
«Две трети дороги пришлось ехать лесом, под луной, и самочувствие у меня было удивительное, какого давно уже не было, точно я возвращался со свидания» (16, 146).

«Yes, в деревне теперь хорошо. Не только хорошо, но даже изумительно… У меня ни гроша, но я рассуждаю так: богат не тот, у кого много денег, а тот, кто имеет средства жить теперь в роскошной обстановке, какую дает ранняя весна» (15, 375).
И как темпераментно гневался он на природу, когда она оказывалась не такой изумительной, как этого хотелось ему:
«Погода сволочная… Дорога прескучнейшая, можно околеть от тоски» (13, 226), «Небо глупо, как пробка…» (13, 211).
Вообще связь его с природой была так неразрывна, что он в своих письмах либо проклинал ее, либо радовался ей до восторга, но никогда не чувствовал равнодушия к ней.
Равнодушие вообще было чуждо ему, иначе он не был бы великим художником, и когда однажды, в начале девяностых годов, на короткое время нашла на него полоса равнодушия, даже не равнодушия, а житейской усталости, он почувствовал к себе самому отвращение, словно он болен постыдной болезнью. Так омерзительно было ему равнодушие. Ибо его главное, основное, всегдашнее чувствожадный аппетит к бытию, любопытство к осязаемому, конкретному миру, ко всем его делам и явлениям. С полным правом он мог бы сказать о себе то, что говорит у него один из самых грустных его персонажей:
«Я готов был обнять и вместить в свою короткую жизнь все, доступное человеку. Мне хотелось и говорить, и читать, и стучать молотом где-нибудь в большом заводе, и стоять на вахте, и пахать. Меня тянуло и на Невский, sahəsində, и в море – hər yerdə, куда хватало мое воображение» (8, 218).
Это не беллетристика, а подлинное чеховское чувство, присущее ему во все времена. «И в самом деле мне теперь так сильно хочется всякой всячины, – deyə yazdı, məsələn, Суворину в 1894 il, – как будто наступили заговены. Так бы, görünür, все съел: и заграницу, и хороший роман… И какая-то сила, точно предчувствие, торопит, чтобы я спешил…» (16, 155-156). «Мне хочется жить, и куда-то тянет меня какая-то сила. Надо бы в Испанию и в Африку» (16, 152).
sonra, ilə 1900 il, уже скованный смертельной болезнью, он говорил молодому писателю:
«Я бы на Вашем месте в Индию укатил, черт знает куда, я бы еще два факультета прошел» (18, 324).
И как горячо возразил он на угрюмую толстовскую притчу «Много ли человеку земли нужно?», где доказывалось, что человеку, хотя он и мечтает о захвате необъятных пространств, нужны только те три аршина, которые будут отведены для его погребения.
«Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку… – O yazırdı “Крыжовнике”. – Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить свои свойства и особенности своего свободного духа» (9, 269).
Ибо «солнце не восходит два раза в день, и жизнь дается не дважды» (8, 226).
Как издевался он над теми писателями, которые, домосед-ствуя в четырех стенах, наблюдают жизнь с одного лишь Тучкова моста: лежат себе на диване, в номере, а в соседнем номере направо какая-то немка жарит на керосинке котлеты, а налеводевки стучат бутылками пива по столу. И в конце концов писатель начинает смотреть на все «с точки зрения меблированных комнат» и пишет уже «только о немке, о девках, о грязных салфетках» (7, 501).
Сам Чехов уже к тридцатилетнему возрасту побывал и во Владивостоке, и в Гонконге, и на Цейлоне, и в Сингапуре, и в Индии, и в Архипелаге, и в Стамбуле и еще не успел отдохнуть после этой поездки, как уже отправился в Вену, в Венецию, в Рим, в Неаполь, в Монте-Карло, в Париж.
«Ахнуть не успел, как уже невидимая сила опять влечет меня в таинственную даль» (15, 169).
Стоило ему просидеть хоть полгода на месте, и письма его наполнялись мечтами о новой дороге.
«Душа моя просится вширь и ввысь..» (15, 391).
«Мне ужасно, ужасно хочется парохода и вообще воли» (15, 386).
"Görünür, что если я в этом году не понюхаю палубы, то возненавижу свою усадьбу» (15, 390).
И при этом тысячи планов:
«У меня был Л[ев] L[ьвович] Толстой, и мы сговорились ехать вместе в Америку» (16, 17).
«Все жду Ковалевского, поедем вместе в Африку» (17, 189).

«Поехал бы и на Принцевы острова, и в Константинополь, и опять в Индию, и на Сахалин» (15, 385-386).
«Я бы с удовольствием двинул теперь к Северному полюсу, куда-нибудь на Новую Землю, на Шпицберген» (19, 259).
Со свойственной ему энергичной экспрессией описывал он те наслаждения, которые дает ему скитальчество:
«Проплыл я по Амуру больше тысячи верст и видел миллионы пейзажей… Право, столько видел богатства и столько получил наслаждений, что и помереть теперь не страшно» (15, 120-121).
|:¦’.¦.-.i.i.- `¦.¦..’.¦¦¦¦
|

səs:
( 1 qiymətləndirilməsi, orta 5 dən 5 )
Dostları ilə Share:
Korney Çukovski
Bir cavab buraxın