Translate to:

Порою заглавия уведомляли читателя не только о сюжете рассказа, но и о той поучительной мысли, какую содержит в себе этот сюжет:
«За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь».
«Гречневая каша сама себя хвалит».
«Язык до Киева доведет».
«И прекрасное должно иметь пределы».
Погоня за сильнейшим эффектом заставляла молодого писателя сочетать в своих заглавиях такие слова, сочетание которых неожиданно, непривычно и дико: «Скарлатина и счастливый брак», «Баран и барышня», «Америка в Ростове-на-Дону», «Картофель и тенор» и т. d.
Стиль подобных заглавий, забубенный и броский, не был личной принадлежностью Чехонте.
Чрезвычайно характерный для юмористических листков того времени, он был внушен ему беспардонными нравами этих листков, которые требовали от своих литераторов именно такого развязного стиля. Литератор был вынужден подчиняться их тираническим требованиям. При сочинении заглавий ему вменялись в обязанность низкопробные словесные фокусы, барабанные фразы, фамильярно-игривое обращение с читателем, то есть такие черты, какие прямо противоположны позднейшей эстетике Чехова.
Читая в первом томе Полного собрания сочинений «Комические рекламы и объявления (сообщил Антоша Чехонте)» или «Контору объявлений Антоши Ч.», явственно видишь, что это не Чехов, а совсем другой человек, нисколько на него не похожий и даже ненавистный ему.
Of course, читателю ясно, что эволюция системы заглавий, наблюдаемая в чеховских книгах, интересует меня не сама по себе, а как одно из свидетельств той сказочно-огромной перемены, какая к концу восьмидесятых годов произошла с Антошей Чехонте, когда он преобразился в Антона Чехова1.
В этих заглавиях, «как солнце в малой капле вод», запечатлелся рост его творческой личности.
XXI
I think, what, если бы Чехов девяностых годовЧехов «Архиерея», «Дамы с собачкой», «Крыжовника»встретился с Антошей Чехонте, автором «Дуры, или капитана в отставке», он сурово осудил бы его стиль.
1 Характерна самая эта подпись: Антоша. Person, именующий себя публично Антошей, как бы демонстрирует свое неуважительное отношение к себе. Это было в нравах той литературной среды, где один из журнальных товарищей Чехова именовал себя в печати Эмиль Пуп.

However, зачем говорить об этом как о гипотетически-предполагаемом случае, если нам досконально известно, что встреча Антона Чехова с Антошей Чехонте состоялась в действительности.
Время этой встречиконец девяностых годов, и у нас есть полная возможность, на основе бесспорных свидетельств, удостовериться в том, с какой враждебностью во время этой знаменательной встречи отнесся Чехов к своему молодому предшественнику.
Я говорю о тех месяцах, когда писателю, уже создавшему ныне всемирно известные рассказы и пьесы, пришлось, по воле случая, вновь перечесть в самое короткое время все свои ранние произведения, написанные им в ту недавнююно для него очень давнююпору, когда он был Антошей Чехонте.
Произошло это в начале 1899 of the year. Издатель «Нивы» А.Ф. Маркс навязал Чехову дикий и злой договор, по которому писателю пришлось предоставить издателю не только те свои произведения, которые были предназначены им для печати, но также и те, перепечатку которых он, author, считал нежелательной. Эти рассказы сам Чехов называл дребеденью. Они были неприятны его тогдашнему зрелому вкусу. Ему было больно перечитывать их.
И все же его принудили извлечь их из старых журналов и послать в Петербург издателю.
«Что хуже всего, – писал он Авиловой 5 February 1899 of the year, – я должен опять читать их, редактировать их и, как говорит Пушкин, «с отвращением читать жизнь мою» (18, 66).
Эти ранние вещи можно назвать античеховскими. Недаром он так безжалостно расправился с ними:
«Редактируя все то, что я до сих пор написал, я выбросил 200 рассказов», – сообщал он М.Н. Меньшикову 4 June 1899 of the year (18, 169).
А еще раньше в письме к Авиловой он разбил эти забракованные им рассказы на четыре категории: 1) «мало-мальски порядочные», 2) «плохие», 3) «очень плохие», 4) «отвратительные» (18, 93).
На каждом из этих «плохих», «очень плохих» и «отвратительных» рассказов он делал недвусмысленную надпись, запрещавшую издательству их публикацию: «исключить», «не печатать». У него была наивная уверенность, что таким образом он ограждает собрание своих сочинений от вторжения враждебного стиля. Мог ли он предвидеть, что тотчас же после его смерти хищные заправилы издательства нарушат его авторскую волю и напечатают большим тиражом все, что было забраковано им?
Те немногие из его ранних рассказов, в которых он видел хоть проблеск достоинств, он коренным образом переработал, перестроил по-новому, согласно требованиям своей позднейшей эстетики, чтобы вытеснить торжествовавшие в них некогда обывательские вкусы «Стрекозы» и «Будильника».
Переработка естественно не могла не коснуться заглавий.
Разухабистое заглавие «Ваня, мамаша, теща и секретарь» заменилось сдержанным и деловым: «Случай с классиком». От другого заглавия был отсечен тот кусок, в котором насмешливо выражены мнимые эмоции автора: «Брак по расчету, или за человека страшно» стал коротким «Браком по расчету». От заглавия «Битая знаменитость, или средство от запоя» остались лишь последние три слова.
Это изменение заглавий отразило в себе перемену, произошедшую в стилистике Чехова.
С самими рассказами он поступил еще более круто. Сравнив окончательный текст его рассказа «Приданое» с первоначальным текстом того же «Приданого», напечатанным в «Будильнике» 1883 of the year, редакция «Полного собрания сочинений А.П. Чехова» сообщает в своих комментариях:
«При сокращении текста отпали многие детали в описаниях и диалогах… Устранена подробность о (!) цели первого посещения домика… Исключены и дальнейшие фразы… Опущены детали о шитье… Устранен прием (?) описания комнат домика в форме (?) описания впечатлений посетителя… При переделке отдельных фраз изменены некоторые черты в характеристике образов…» (1, 533).
And then:
«По первоначальному тексту было (так-то). Это изменено в том смысле, что…»
И дальше о том же рассказе:
«Заменено… заменяется… изменяется… уточняется…» (1, 534).

Эти неуклюжие заметки говорят об упорной борьбе Чехова со стилевыми приемами юного Антоши Чехонте. В каждом абзаце великий художник, вооруженный многолетним опытом и безукоризненным вкусом, оттесняет своего молодого противника и заменяет его стилевые приемы своими.
То же случилось с рассказом «Злой мальчик», первоначально напечатанным тогда же, at 1883 year.
В комментариях к этому рассказу читаем:
«При подготовке к Собранию сочинений рассказ подвергался значительной переделке и стилистической правке. Сильно сокращены и изменены многие места, причем некоторые эпизоды отпали… Сокращен и заново переработан конец рассказа, выброшена (такая-то) сцена…»
Конец рассказа не «переработан», а написан Чеховым заново. AND A. Бунин, наблюдавший его во время работы над этой юношеской беллетристикой, сообщает в своих воспоминаниях о нем:
«Я часто видел, как он перемарывал рассказ, чуть не заново его писал»1.
В письме к А.С. Суворину от 17 February 1899 года Чехов и сам говорит:
«Многие рассказы переделываю заново» (18, 22).
And of course, скажу мимоходом, было бы гораздо резоннее, если бы редакторы Полного собрания сочинений и писем А.П. Чехова определили даты каждого из этих рассказов двумя цифрами: 1883-1899, ибо вторая из них потребовала от автора не меньшей затраты усилий, чем первая. Недаром работу по обновлению своих старых вещей он в одном из писем назвал «каторгой» (18, 265).
Перерабатывая, eg, для собрания своих сочинений рассказ «Пари», Чехов придал ему такую идею, которая прямо противоположна.идее первоначального текста.
А рассказ «Володя» после авторской правки приобрел новую фабулу и стал чуть не вдвое длиннее.
Многие из старых вещей, введенных Чеховым в прижизненное издание его сочинений, переработаны так, что первона 1 AND. BUT. Б у н и н. Czechs // А.П. Чехов в воспоминаниях современников. M., 1960. (Курсив мой. – KC) чальные тексты можно считать черновыми набросками тех, какие мы читаем сейчас.
Спешу тут же заявить для полной ясности, what, когда я говорю о многотрудной борьбе, которую незадолго до смерти вел Чехов со своим прежним писательским обликом, я имею в виду не все произведения Антоши Чехонте, а лишь самые ранние – they, что он писал в первые годы литературной работы (1881-1884). Да и в эти первые годы он вскоре перестал именоваться «Антошей» и подписывался «А. Чехонте».
Beginning with 1884 года Чехонте все меньше подчиняется вульгарным требованиям летучих листков и все явственнее преображается в Чехова.
It is instructive to follow, как из месяца в месяц, из недели в неделю все больше расширяется круг его тем, все больше изощряется его эстетический вкус, все глубже делается его моральное и художническое восприятие жизни. Уже с середины восьмидесятых годов он из таланта становится гением и шагает семимильными шагами к созданию таких монументальных вещей, как «Степь», «Скучная история», «Палата № 6».
Тем-то и замечательна творческая биография Чехова, what, изучая ее, можно видеть, как безостановочно, неуклонно, планомерно, последовательно растет его духовная личность, как из литературного карлика, меньше которого, it seems, и быть невозможно, он вырастает во всемирного классика.
Пишущие о Чехове любят цитировать его знаменитые строки о том, как он по капле выдавливал из себя раба, но вряд ли кто применил эти строки к его литературному стилю. В первые годы работы Антоша Чехонте, неугомонный остряк, развлекатель мещанской толпы, был подневольным поденщиком той мелкой бульварной прессы, для которой он без устали трудился, спасая от голода себя и семью. Угождение обывательским вкусам было его рабьей повинностью. Но в то переходное время, когда он перестал называться Антошей и все еще не назвал себя Чеховым, он в тех же пошлых бульварных листках начинает все чаще и чаще выступать против обывательской пошлости. Сохраняя обличье развлекателя мещанской толпы, он все чаще становится ее обличителем. Уже к середине восьмидесятых годов Чехов окончательно сбрасывает с себя рабье ярмо и путем самовоспитания, путем неустанной борьбы с ин стинктами, thoughts, чувствами, внушенными ему темной средой с самого раннего детства, облагораживает и себя и свой стиль.
Здесь он снова встает перед нами, как героически-волевой человек, направлявший все силы души на усовершенствование своей нравственной личности. Здесь можно воочию видеть действие извечного закона, которому подвластно искусство: чтобы облагородить свой стиль, нужно облагородить себя.
Оттого-то такая феноменальная разница между первыми его вещами и последними. Нам понятна та душевная боль, с которой он перечитывал свои первые вещи: в них он, как в зеркале, увидел себя тем неказистым поденщиком, каким он был, когда начинал свой писательский путь, когда даже правильная русская речь была еще не вполне освоена им.
Чем яснее для нас вся мизерность его первоначальной литературной работы, тем выше мы ценим тот нравственный подвиг его труженической, творческой жизни, благодаря которому он в течение такого краткого времени очистился от писательских приемов и навыков, усвоенных им в ранние годы. Здесь с особой наглядностью становятся очевидны для каждого красота и величие упорного самовоспитания человеческой личности, жаждущей моральной чистоты.

CONTENT

Chapter one 3
глава вторая35 глава третья89

¦

Title Info author: Vlad
Document Info author: Vlad program used: doc2fb, Book Designer 4.0 version: 2

PAN id=title>
Fiction Book Description
Korney Chukovsky

О ЧЕХОВЕ
Человек и мастер
Москва • РУССКИЙ ПУТЬ • 2008

ISBM 978-5-85887-281-8 ББК 83.3(2Poc)l
BUT 885

CHAPTER FIRST
© К.И. Chukovskij, наследники, 2008 © Русский путь, 2008

I

He was hospitable, how magnate. Hospitality at it came to passion. As soon as he settled in the village, and he immediately invited to a bunch of guests. To many it may seem madness: People just worn out long-term needs, he has such a hard work keep the whole family – and mother, and brother, and sister, and father, he does not have a penny for tomorrow, and it's all your house, down from above, fills guests, and feeds them, and entertains, and treats!
He took off his summer residence in the Ukrainian outback, I have not seen it, I do not know, what it, and already szyvaet to all sorts of people from Mosk-HN, from St. Petersburg, of Lower.
L when he settled in the estate near Moscow, his house was like a hotel. "We slept on sofas and a few people in each room, – says his brother Michael, – even spent the night in the hall. writers, girls – talent admirers, Zemsky figures, local doctors, some distant relatives with son '.
But it was not enough.
"We look forward to Ivanenko. Suvorin Pryedet, I will invite Ba Rantsevich ", – he informed Nate Lintvarevyh Melikhova of the ninety-second year (15, 365)1.
‘ The first figure in brackets indicates that, second – Page Complete Works and Letters AP. Chekhov, M., 1946-1951. We have saved a reference to a collection of works by AP. Chekhov, which was used by Roots I.. All other references are also given on the last lifetime edition (M.: artist. Literature., 1967). – Примеч. row.
3
And at the same time and invited her. And from these letters it turned out, what, in addition to these three people, He invited me and Lazarev-Georgian, and Yezhov, and Leikin and that he had been staying Levitan!
eight people, but that's not all: in the house constantly huddled such, which are not even considered guests: "Astronomka" Olga Kundasova, musician Marian Semashko, Lika Mizinov, Musin-Pushkin (it also – Drishka, it also – cicada), some Le owl from Torzhok, some Clara Mamun, Friends of his family, patrons and a great variety of random, nameless people.
From this multitude, he, of course, often suffer. "From Friday to Easter today I have guests, guests, guests ... and I have not written a single line " (15, 366). But even this could not tame his unbridled passion for the guests. In the same letter,, which placed the complaint, he calls to his same Kundasovu next – Vladimir Tikhonov, in the next – Leykina, in the next – Yasinski, and from the next we learn, he guests and Suvorin, and Shtepkina-Kupernik, and Taganrog Selivanov-Krause!
He called to her is always fun, bravurní, playful, zateylyvo, as if reflecting the style of their invitations to the atmosphere of a young fun, who surrounded him.
"Well, sir, – he wrote, eg, editor “north”, – for it, you put my picture and so contributed to the glorification of the name of my, I give you five bundles of radishes from your own greenhouse. You must come to me (from St. Petersburg! six hundred miles! – TO. Ch) and eat the radishes " (15,371).
And that's how he invited the architect Shechtel:
"If you do not arrive, then I wish you, to you in the street publicly untied the ribbon " (laundry.- KC) (13, 220).
So is his invitation vaudeville writer Bilibin:
"You thus do: go ahead and get married with my wife to me ... to the country, a week or two ... I promise, that you cool off and great poglupeete ... " (13, 164-165).
It is not a Chekhov kindliness, and the enormous vitality, which impacted the hospitality of.
Touting to his friends and acquaintances, He hottest colors, as if parodying advertisements resort, I painted those pleasures, that await them.
"The place of a healthy, merry, well-fed, crowded ... " (14, 153), "Warm and beautiful Crimean a hundred times ..." (14,153), "Wheelchair late, the horse is very tolerable, road marvelous, people wonderful in all respects " (14, 364), "Bathing grand" (13, 221).
He invited to his very aggressively, preventing and thoughts, that the invitee can not come to him. "Yaobyazatelno1 on arkane'1pritaschu you to itself", – he wrote novelist Shcheglov (14, 151). Most of his invitations were really lassos, this was felt strongly in them, compelling the will.
"I hate you for, that your success is stopping you come to me ", – he wrote to one of his friends (14, 120).
And another:
"If you do not arrive, to perform such gnusno3, that there are no torments of hell will not suffice, to punish you " (14, 350).
And in the third letter asking Face Mizinova:
"What muki'.my will have to come up for you, If you do not come to us?» (15, 356).
And he threatened her diabolical torture – boiling water and a hot iron.
And sister wrote about one of his friends in Sumy:
"If she does not come, I set fire to her mill " (16,195).
This excessive energy of its invitations and requests often spend them almost indiscriminately. All he was calling her so, if he were to need him to death, even though it was tiring noisy Giljarovsky or melkotravchatomu, ever stung by Yezhov.
In vain we sort out in my mind the names of old and new writers – no we can not remember, endowed with such a bold and generous hospitality. It would seem that, it much more stuck writers bars, owners of landed nests, than this grandson of a peasant, son wretched shopkeeper, but none pillar mansion and ten years have not seen under its ancient lime trees of the invasion of a variety of guests, which it was a daily occurrence in the "shabby and tattered" Melikhovo.
1italics Chekhov. – K.CH.
2In Chekhov's texts hereinafter, unless otherwise stated, cock my gray. – K.CH.
3italics Chekhov. – K.CH.

¦
Passion for the multitude remained in Chekhov until the end of his days. Already in the last stage of consumption, when, "dilapidated, poluzhilets grave ", He came for a short time in Moscow, to his apartment was the flock so many people, that from morning till night, he did not have a free moment. "He certainly during the day someone visited", – recalls Vl. Yves. Nemirovich-Danchenko, and immediately notes the incredible strangeness: "It's his little tired, anyway, he was willing to put up with his fatigue ".
If even then, when tuberculosis finally has undermined his strength, he "almost did not tired" of this never-ending string of guests, that, replacing each other, every day from morning till evening came to him with their dokukami, then what to say about his young years, when he greedily pounced on the unbearable hunger and more people, detecting with a communicative, which, it seems, never was any one person.
Extraordinarily fast on dating and friendship, he was in the first years of his life in Moscow just made friends with all the Muscovy, with all sectors of society in Moscow, and at the same time I learned and Babkin, and Chikin, and Voskresensk, and Zvenigorod and with a huge appetite for swallowing all surrounding life experience.
And so the young his writings we constantly read:
"It was now the races ...", «El, I slept and drank with ofitserney ... ", "I go on a visit to the monks ..." (13, 144, 87, 65), "I'll go in the Vladimir province at the glass factory ..." (15,164), "I'll be all summer spinning in Ukraine and in the manner Nozdryov go on fairs ..." (14,61), "He drank and sang two operatic bass ..." (13, 208), "Sometimes in the chamber magistrate ..." (13,99), "There was a restaurant in the trash, where I saw, in jam-packed billiard two rogue great game of pool ... " (14, 351), "There was a madman on the Christmas tree, In riotous department " (16,196), "He was the best man at a doctor ..." (13,165), "Bohemian ... cares little for Yadenkoy, happens at Liudmillotchka ... Levitan spun in a whirlwind, Olga spared, that did not come out for Matthew, and so on. d. Nelly came and fast. At Baroness born babe ... " (13, 233).
Without this his phenomenal sociability, without this constant hunt hobnob with anyone, without it burning his interest in biographies, mores, conversations, professions and hundreds of thousands of people he, of course, I would never have created the grandiose encyclopedia of Russian life eighties and nineties, It called small Chekhov stories.
If all of these small stories, of a multi-volume collection of his works suddenly by some miracle in the Moscow streets flooded all people, shown there, All these policemen, midwives, actors, portnyye, arestantы, cook, bohomolky, educators, landowners, bishops, cirkachi (or, they were called, tsirkisty), officials of all ranks and departments, peasants of the northern and southern provinces, generals, bathhouse, engineers, the thieves, monastery acolyte, merchants, pevčie, soldiers, Swahili, piano tuners, firefighters, forensic investigators, deacons, Professor, shepherds, lawyers, would occur a terrible dump, For such thick of the crowd could not accommodate and the widest area. other books – eg, Goncharova – near Chekhov seem just deserts, so few inhabitants account for them on every hundred pages.
I can not believe, that all these crowds of people, swarming in Chekhov's books, created by one person, that only two eyes, instead of a thousand eyes with such superhuman vigilance assembled, remembered and imprinted forever, all this gestures, gaits, smiles, physiognomist, clothes, and that more than one thousand hearts, but only one instead of a pain and joy of the masses of people.
And what fun it was to people! By topics, he loved. A fancy it was easy, because, although he was mercilessly mocking people and everyone, it would seem that, I saw through, he was when we first met with people almost always treated them with complete credulity. And so it was his inexhaustible generosity, that many people, he was willing to grant the riches of his own personality. And so in his letters we so often read:
"A nice small", "Shower-man", "A great guy", "Pretty small and beautiful writer", "Cute human flesh, warm", "Great family, warm, and I said to her strongly attached ", "wonderful, supremely good and gentle creation ", "It is just as good, as well as her brothers, which positively fascinated me ", "Human flesh is good and not without talent", "Such a pretty woman, what a little ". And so on. d.
It would seem that, what home garden, that you as a summer resident shoot their short summer months? summer passes, you come back to the city and forget about them forever. But as soon as Chekhov rent a country house in the south in the unknown to him Lintvarevyh, and he once believed, they all – and there were six – very nice people, and for many years I have included the family in the circle of his close friends, or, in his words, "I lit the inextinguishable lamp" in front of family.
And the same with Kiselev family, with whom he had previously filmed three summers in a row dacha outside Moscow. He not only made friends with them, but with their children, with their guests and relatives.
And just as he got on amicably with almost all editors, in which he happened to be printed, even Vukolov Lavrov and Sablin, not to mention Alexei Suvorin.
And to an extent it was artel, choral man, even I wanted to write not alone, and together with the others and was ready to invite co-authors in the most unsuitable people.
"Listen to, Korolenko ... Let's work together. write a play. In Four Acts. In two weeks'.
Although Korolenko no dramas did not write for the theater, and had nothing to do.
And Bilibinu:

Most read verses Chukovsky:


All poetry (content alphabetically)

Leave a Reply