Translate to:

Теперь это кажется забавной пародией, но тогда самая возможность такого безграмотного и наглого глумления над Чеховым считалась в порядке вещей. Again: сейчас я никак не могу объяснить, отчего это глумление так болезненно уязвило меня. Сколько на своем долгом веку я читал пристрастно сердитых статей о Некрасове, о Фете, о «Двенадцати» Блока, но ни одна не причиняла мне столько страданий, как эти выпады Тео 1В. M. Ф р и ч е. Вступительный очерк к Собранию сочинений А.П. Чехо ва. Т. 1, M; Л., 1929. Характерны в этом отрывке не замеченные автором рифмы: «распада» и «уклада», а также недопустимое грамматикой выра жение «уклад в сторону приспособления». И такие косноязычные счита ли себя вправе судить об одном из величайших стилистов России!
2AT. M. Ф р и ч е. Указ. op. доровича, Фриче и других вульгаристов против недоступной их разумению поэзии Чехова.
С горечью сознавая всю скудость своих писательских сил, я тогда же, в самом начале тридцатых годов, поставил перед собою задачу в противовес вульгаристам прославить при помощи неопровержимо убедительных фактов его величавую личность и его вдохновенное творчество. Эту задачу я попытался выполнить раньше всего в очерке «Чехов», который и помещен в этой книжке в качестве ее первых глав.
Написав этот очерк, посвященный биографии писателя, я тотчас же принялся за другой, на этот раз о его мастерстве. Мне хотелось дать самый подробный анализ его многосложного стиля. Но тут обнаружилось, что многие страницы моей новой работы стали нынче совершенно ненадобны: покуда я писал о не-признаваемом Чехове, для нового поколения читателей он стал одним из самых любимых и почитаемых авторов. Его гениальность сделалась непререкаемым фактом. Даже бесчисленные «человеки в футлярах» и те догадались теперь, что он забронирован от всякой хулы.
Доказывать современным читателям величие Чеховазначит ломиться в открытую дверь. Начисто забылось назойливое брюзжание Михайловского, злое улюлюканье Протопопова, Арсения Введенского, Евгения Соловьева, Петра Перцо-ва, Николая Русанова и многих других, преследовавших Чехова до самой могилы. Скудоумные домыслы Теодоровичей, Лялевичей рассеялись дымом, словно их никогда не бывало.
Новый советский читатель даже не подозревает о том, что Чехову приходилось работать в таком окружении врагов. На нового читателя широким потоком хлынули восторженные книги о Чеховедиссертации, монографии, очерки, мемуары, исследования, свидетельствующие, что великий художник наконец-то оценен по заслугам.
Не только изучено все его творчество в целом, не только создана драгоценная монументальная книга Н.И. Гитович «Летопись жизни и творчества А.П. Чехова» (1955), любовно и вдумчиво прослеживающая изо дня в день всю жизнь его от колыбели до гроба, но создана целая библиотека исследований о его связях с теми или иными идеями, с теми или иными людьми, с теми или иными местами и т. d. «Чехов и Горький», «Че f хов на Сахалине», «Чехов и Таганрог», «Чехов и Москва», «Ялта в жизни и творчестве Чехова», «Чехов и Короленко», «Чехов и Плещеев», «Чехов и Бунин», «Чехов и Мейерхольд», «Чехов и Куприн», «Чехов и Чайковский», «Чехов и музыка», «Чехов и наука», «Чехов и религия», «Чехов и дети», «Чехов и женщины» и т. д., and so on. д., and so on. д.1
Неутолим и горяч интерес к каждому моменту жизни Чехова, к каждой местности, которую он посещал, к каждому большому человеку, с которым привелось ему сталкиваться.
Начиная с двадцатых годов Чехов мало-помалу приобрел и за рубежомна пяти континентахтакую же славу великого классика. Хотя в каждой стране его имя пишется по-разномуто Cehov, то Tschechov, то Tchehoff, то Chekov, то Chekhoff, – everywhere, и в Мельбурне, и в Сантьяго, и в Стокгольме, и в Кейптауне, и в Париже, и в Лондоне, это имя окружено ореолом величия.
Как и всякий критик (если только он не ремесленник), я брался за перо лишь тогда, когда меня увлекала потребность высказать свое, непременно свое, нешаблонное, свежее слово о тех или иных произведениях искусства, о художниках, которые создали их.
Поэтому я сильно сократил свою рукопись и оставил в ней только такие страницы, that, I hope, еще не совсем состарились и до сих пор избежали невеселой судьбыочутиться в колоссальном архиве общераспространенных шаблонов.
41*
XIX

Когда-то мне случилось прочитать произведения Чехова, вышедшие в городе Филадельфии (USA) в переводе на английский язык.
Имя переводчицы твердо запомнилось мне: мисс Мэриан Фелл.
‘В. Романенко. Чехов и наука. Харьков, 1962; AT. M. Таллинский и Б. n. Б у р я т о в. Чехов на Сахалине. Южно-Сахалинск, 1957; WITH. Б а -лабанович. Чехов и Чайковский. M., 1962. Чехов и Куприн. Чехов и Бунин. Чехов и Мейерхольдстатьи и публикации И.В. Корецкой, А.К. Бабореко, Э.А. Полоцкой, Н.И. Гитович см. в томе 68 «Литературного наследства», 1960. «Чехов и женщины»солидная диссертация молодой и талантливой бельгийской исследовательницы Г. де Соэп (Soep).

Я тогда же написал об ее переводе рецензию, где с негодованием отметил, что ею буквально на каждой странице допущены чудовищные отклонения от подлинника.
Встретив у Чехова неизвестное ей имя «Добролюбов», она решила, что это не имя, а просто «любитель добра», и перевела: «Франциск Ассизский». Из поэта Батюшкова сделала «батюшку». Из собаки Каштанкикаштановое дерево (chestnut-tree) and so on. d.
На таком уровне был весь перевод.
Теперь уровень переводов Чехова сильно повысился. К чеховским текстам переводчики стали относиться любовно и бережно.
Но даже перед самыми лучшими из них встают порою почти непреодолимые трудности при переводе Чехова на тот или иной иностранный язык.
Я уже не говорю о мелодическом звучании чеховской речи, о том «духе музыки», которому властно подчинены и «Дом с мезонином», и «По делам службы», и «Дама с собачкой», и «Анна на шее», и «Гусев».
Во всех этих новеллах есть внутренний, глубоко скрытый музыкальный ритм, и если в переводе не воспроизвести этой музыки, чеховские новеллы лишатся значительной доли свое го обаяния.;..
Но предположим, что переводчику вполне удалось совладать с этой сложной мелодикой Чехова, – перед ним возникнет другое препятствие, коренящееся в богатстве его языка.
Вспомним хотя бы такой эпизод, описанный в одном из чеховских ранних рассказов. Купец, собираясь кутить, It requires, чтобы один из его подхалимов доставил ему к вечеру «мамзелей», и тут же прибавляет:
«- Выбирай, какие попухлявей».
Одно это слово, «попухлявей» раскрывает перед читателем и скотское мировоззрение купца, и народную стихию его речи. Невозможно отыскать другое слово, которое в данном контексте обладало бы такой сильной экспрессией. Экспрессивна самая приставка «по»«попухлявей» («пуговки помельче», «щи пожиже», «грибы подешевле»). И самое слово «пухлявая», которое никак невозможно перевести такими словами, как «пухлая», «полная», «дородная», «пышная», for
«
в слове «пухлявая» есть явственный оттенок презрения, которое еще сильнее подчеркивается окончанием сравнительной степени: «попухлявей»; этой формой начисто отрицается мысль о человеческой личности той или другой из «мамзелей», ибо единственным признаком каждой является наибольшая степень «пухлявости».
Есть ли в каком-нибудь из иностранных языков (let us say, в английском) соответствующее слово, передающее все отмеченные выше смысловые оттенки? May be, и есть. Но их никогда не отыщет рядовой переводчик, не обладающий такими же языковыми ресурсами. Нужно быть гением английской речи, Диккенсом или Томасом Харди, чтобы найти это слово, равное гоголевским по своей выразительности.
Таких слов у Чехова великое множество. Как перевести на какой бы то ни было иностранный язык такие, eg, чеховские слова, as
«Она окошкодохлилась» (13, 329),
«Опсихопатиться до мозга костей» (5, 241),
«Не правда ли, я изменился?.. Пересобачился» (1, 172),
«Не прочь погазетничать» (1, 111),
«Не преминул сморальничать» (3, 323),
«Внутри все сарайно» (5, 190),
«Будь он хоть распереписателъ» (5, 269),
«Сижу и[.”] околеванца жду» (11, 40),
«Прежние баре наполовину генералы были, а нынешниесплошная мездрюшка» (6, 261),
«Я в мерлехлюндии» (11, 247),
«Выслушав мою речь, домочадицы выходят» (5, 385),
«Иметь подобные изображения… счтаежямоветонством» (5, 300),
«Соня провожает глазами прусака и думает о его детях: какие это, must be, маленькие прусачата» (4, 131).
И еще один пример:
«А в молодости (I. – KC) Печорина и Базарова разыгрывал. Базаристей меня и человека не было».
Наряду с «базаристей» такая же форма: «поцицеронистей».
Или другая сравнительная степень от слова «балалаечный», which, по школьной грамматике, не имеет и не может иметь этой формы. Мы говорим «балалаечный оркестр», и нам в го лову не приходит сказать, что один оркестр балалаечнее всех остальных. А у Чехова мы читаем в одном из его писем:
«Балалаечней нашего братца трудно найти кого другого» (13, 46).
truth, в этом чеховском неологизме совершенно отсутствует представление о балалайке: judging by the context, оно означает «безалабернее», «бестолковее», perhaps, «разнузданнее», но куда бедней и худосочней покажется Чехов, если выразить его мысль такими словами, лишенными той смелой экспрессии, какая имеется в подлиннике.
Чехову именно потому, что он был таким могучим хозяином слов, так властно подчинял их себе, было доступно труднейшее в литературе искусство: при помощи единственной фразы того или иного человека создавать его характеристику.
Причем эта характеристика зачастую создавалась у него не только словами, но расположением слов, синтаксическим характером фразы.
Приведу один из очень многих примеров.
Избалованная барынька, пошлячка до мозга костей, рассказывает своему слепо влюбленному мужу, что она выпила «ужасно холодной лимонной воды с немножечком коньяку».
И это «с немножечком»фальшивое, инфантильно-жеманноечудесно рисует всю ее кокотскую душу, особенно после того, как она в том же монологе рассказывает, что в кухне на столе она увидела «хорошенькие, молоденькие репочки и морковочки, точно игрушечки» (5, 122).
За всем этим сюсюканьем, рассчитанным на то, чтобы дать представление о младенчески бесхитростной, наивной душе, скрывается расчетливая, развратная гадина, о которой у того же Чехова сказано:
«Посмотришь на иное поэтическое созданье: кисея, эфир, полубогиня, миллион восторгов, а заглянешь в душуобыкновеннейший крокодил!» (11, 88).
И вся претензия этого «крокодила» на поэтичность, «кисею и эфир»в этой малограмотной, но чрезвычайно выразительной формуле:
«С немножечко^ коньяку».
Как перевести это «с немножечком» на иностранный язык, I do not know, но мне жутко подумать, что среди переводчиков най дутся ремесленники, которые пренебрегут этой формулой и переведут:
«С небольшим количеством коньяку».
При таком переводе от Чехова ничего не останется.
И как перевести такую фразу полнотелой купальщицы:
«И в кого я такой слон уродилась?!» (8, 485).
И как перевести такую фразу полового в московском трактире:
«А на после блинов что прикажете?» (4, 511).
И вопрос московского лакея:
«Как прикажете подавать мороженое: с ромом, с мадерой, или без никого?» (11, 116).
Или такой оборот в речи московской мещанки:
«А я через грибы еще выпью… Такие грибы, что не захочешь, так выпьешь» (6, 224).
И в речи игривого провинциального барина:
«Моя благоверная написала большинский роман» (9, 287). «Не дурственно» (9, 288).
Of course, я лишь для того говорю о трудностях воспроизведения чеховской лексики на другом языке, чтобы читатель ощутил, как экспрессивна и богата эта лексика.
В свои рассказы Чехов на первых порах охотно вводил жаргонные слова и обороты, от которых начисто отказался впоследствии.
В его молодых произведениях и письмах то и дело встречаются такие вульгаризмы, как чепуховина, толкастика, опро-кидонт, задать храповицкого, целкаши, рикикикнуть рюмку, запускать глазенапа, пропер пехтурой, каверзили друг против друга, замерсикала, стрекозить, дьяволить, стервоза, бухотеть по столу, телепкатъся, мордолизация, бумаженция, штукенция, жарить в картеж, любить во все лопатки, и десятки других столь же залихватских речений, в которых нетрудно узнать лексику московских студентов и мелкой чиновничьей братии.
Этот залихватский жаргон всецело относится к тем временам, когда Чехов был Антошей Чехонте. В ту пору он отлично владел всевозможными фырсиками, вертикулясами, шмерца-ми, которых и следу не осталось в его позднейших творениях. Как справится с этими словами и оборотами иностранный переводчик, I do not know. I think, что в каждом языке есть слова тако го же забубенного типа и найти сходные речения хоть и трудновато, но возможно.
Another thing – простонародные слова и словечки, очень скупо внедренные в произведения зрелого Чехова:
«У, стервячий был старик» (6, 164).
Or:
«Не добытчик ты, Николай Осипыч» (9, 199).
Or:
«Толстючий был. Так и лопнул вдоль» (9, 347).
Or:
«Барина, Лесницкого, я еще эканького помню» (9, 347).
Or:
«Наведъмачила паучиха» (4, 183).
Сюда же следует причислить знаменитые зебры в незабвенном рассказе «Налим»название, данное в народе рыбьим жабрам (4, 7).
Таких словечек у зрелого Чехова мало: он воспроизводил простонародную речь, почти не прибегая к диалектизмам и по-мужицки исковерканным словам.
Простонародность речи он передавал главным образом ее синтаксическим складом, и такие искаженные формы, как^ог^-кай и эканъкий, у него величайшая редкость.
Все же у него встречается: черлюсть вместо челюсть (7, 65), грызь вместо грыжа (9, 34), леригия вместо религии (9, 38), ма-лафтит вместо малахит (9, 40), гравилий вместо гравия (9, 40).
«Недавнушко школу строили тут» (9, 249).
«Выгнали свекра из цобственного дома» (9, 413).
«Барыня, иже херувиму несут!» (то есть хоругви, 12, 247).
«Лудше», «бельмишко», «в бюре», «тружденик»(\2,220,246).
Тем более старания должен применить переводчик при передаче этих искривленных слов. Плохую службу окажет он Чехову, если толстючий у него окажется толстый, а «сам ни-щий-разнищий» превратится у него в бедняка…
AT 1965 году в Лондоне в издательстве «Oxford University Press» вышел восьмой том Собрания сочинений Чехова в переводе профессора Рональда Хингли (Hingley)1, автора книги
1 The Oxford Chekhov, vol. VIII, stories 1895-1897, Translated and edited by Ronald Hingley, London, 1965. о нем (1950). Там словолеригия переведено словомрелигия (47), гравилийгравием (51), малафтитмалахитом (52) и только грызь передана соответственно: ructure вместо канонического rupture (46). «Человек он ругательный» передано: «он всегда ругается» (46) – и чеховской словесной краски как не бывало. Такое тяготение переводчика к рутинной гладкописи противоречит стилистическим установкам Чехова, и в своей массе эти мелкие отклонения от текста сильно искажают его писательский облик. Профессор Хингли неплохой переводчик, порою он даже передает музыкальную тональность чеховской повествовательной речи, but, воспроизводя диалоги чеховских персонажей, он обедняет их колоритную речь, делает ее бескрасочной, пресной, и там, где у Чехова способие, он переводит тривиальным пособием (help, 168).
Но имеем ли мы право упрекать переводчика, если мы сами не в силах представить себе, каковы должны быть те словесные формы, при помощи которых ему надлежит воспроизводить на своем языке энергический язык Чехова, отклоняющийся от нормативной грамматики?
Иному читателю может, perhaps, почудиться, будто здесь я хлопочу о наиболее точных переводах литературного наследия Чехова. Нет, цель этой главы совсем другая: я хотел наиболее эффективными способами дать наглядное представление о том, как живописен чеховский язык, как богат он тонкими оттенками смысла и сколько в нем экспрессивной динамики. Эти драгоценные качества его языка становятся особенно заметны и внятны, если следить за попытками мастеров перевода передать их на чужом языке.
Энергия чеховской речи проявилась точно так же в его метких, like a shot, сравнениях, которые за все эти шестьдесят или семьдесят лет так и не успели состариться, ибо и до сих пор поражают читателя неожиданной и свежей своей новизной.
А также в его смелых эпитетах:
«умное легкомыслие»,
«громкое купанье»,
«ласковый храп»,
«шершавые впечатления»,
«гремучая девка»,
«мечтательный почерк»,

«тщедушный кабинетик»,
«жалобно-восторженный» крик журавлей и т. d.
Чехов никогда не подчеркивает этих метких эпитетов и не чванится ими: они органически и почти неприметно входят в благородную ткань его текстов и скромно сливаются с нею. Вообще в его лексике, после того как из Антоши Чехонте он стал Чеховым, нет ничего показного, рассчитанного на внешний эффект.
XX
Вглядитесь, eg, в заглавия его пьес, повестей и рассказов.
Многие тогдашние авторы, стремясь привлечь к своим произведениям внимание равнодушной читательской массы, снабжали их крикливыми заглавиями, служившими как бы рекламой для них. Чехов брезгливо чуждался этих вульгарных приемов. Они претили его строгому вкусу. Он счел бы унижением для своей писательской гордости приманивать читателей словесной эксцентрикой.
Те заглавия, которыми он стал именовать свои вещи к концу восьмидесятых годов, когда из Чехонте он стал Чеховым, коротки, неприметны и скромны. Какой бы сложностью, каким бы богатством оттенков ни отличались сюжеты обозначаемых ими рассказов, сами они удивительно просты и так лаконичны, словно их назначение не в том, чтобы раскрывать содержание рассказов, and in that, чтобы прятать его. Indeed, возможно ли догадаться, какая скрывается фабула за такими, eg, скупыми заглавиями, лишенными всякой эмоциональной окраски: «Невеста», «Жена», «Супруга», «Дамы», «Бабы», «Мужики», «Воры», «Ионыч», «Иванов», «Ариадна», «Агафья», «Аптекарша», «Степь».
Similarly,, как бы мы ни старались, нам ни за что не удастся даже приблизительно узнать, о чем говорится в рассказах, носящих такие заглавия:
«Соседи», «Страх», «Крыжовник», «Архиерей», «Поцелуй», «Именины».
Каждое названиеодно слово. Порою два: i
«Скучная история», «Черный монах», «Вишневый сад», «На подводе», «В овраге».
Редкотри:
«Дом с мезонином», «Случай из практики», «По делам службы».
Всюду заметно стремление сказать как можно меньше, скромнее, спокойнее.
Разителен контраст между скудостью этих заглавий и громадным содержанием текстов, которые обозначаются ими.
Зауряднейшим словом «Студент» обозначен рассказ, где нашли свое воплощение широкие философские мысли о непрерывной исторической цепи, связующей тысячелетнюю древность с нашей, сегодняшней былью.
Так же тривиально заглавие «Гусев», которое скромно дано одному из величайших шедевров русской художественной прозы, посвященному поэтическим и мудрым раздумьям о жизни и смерти.
Нигде, ни в одном из заглавий нет и намека на то, как относится автор к сюжету рассказа, обозначенного этим заглавием.
Ровный, матовый голос, никакой мимики, никаких интонаций и полное отсутствие жестов.
Трудно представить себе, что было время, когда тот же писатель, так сурово относившийся ко всякой литературной развязности, сам давал своим произведениям вульгарно-аляповатые прозвища, не чуждые дешевых эффектов.
Это кажется почти невероятным для тех, кто читал Чехова и не читал Антоши Чехонте.
Зрелый Чехов девяностых и девятисотых годов, it seems, лучше согласился бы отрубить себе правую руку, чем озаглавить свои произведения такими игривыми воплями, какие слышатся в заглавиях Антоши Чехонте:
"ABOUT, женщины, женщины!..», «Идиллияувы и ах!», 'Brother, зубы
После каждого заглавиявосклицательный знак.
И большое пристрастие к водевильному «или»:
«Аптекарская такса, или спасите, грабят!!! (Шутливый трактат на плачевную тему)».
«Брак по расчету, или за человека страшно. (Роман в двух одинаково плачевных частях)».

«Исповедь, или капитан в отставке. (Сценка из несуществующего водевиля)».
«Тайны ста сорока четырех катастроф, или русский Рокамболь. (Огромнейший роман в сжатом виде)».
«Битая знаменитость, или средство от запоя. (Из актерской жизни)».
Благодаря этой форме вместо одного заглавия читателю предлагались два. Некоторые из этих сдвоенных, парных заглавий были раз в десять длиннее тех, какие, as we have just seen, характерны для позднейшего Чехова. Многоречивость, несдержанность, безвкусная хлесткость, – до чего все это не похоже на тот лаконизм, какой наблюдается в заглавиях Чехова начиная со второй половины восьмидесятых годов. В тех заглавиях (за исключением, perhaps, «Человека в футляре») читателю не дается никакого ключа к содержанию текстов, обозначенных ими:
«Встреча», «Верочка», «Письма», «Свирель», «Тиф».
А у вещей Антоши Чехонтеу тех, что он культивировал в первые годы литературной работы, – многословные, пространные заглавия, заранее извещающие нас, каково будет содержание рассказа:
«О том, как я в законный брак вступил».
«Депутат, или повесть о том, как у Дездемонова 25 рублей пропало».
«Руководство для желающих жениться».
«Женщина с точки зрения пьяницы».
Иные заглавия были еще более пространны:
«Нечистые трагики и прокаженные драматурги. Ужасно-страшно-возмутительно-отчаянная трррагедия. Действий много, картин еще больше».

Most read verses Chukovsky:


All poetry (content alphabetically)

Leave a Reply