traducirse en:

WE
Несмотря на бессонницу, Короленко в последние дни своего пребывания в Куоккале упорно с утра до вечера работал над той статьей, которая так волновала его: о бесчеловечии военных судов.
Но вот всему дому каким-то образом стало известно, что в ближайшее воскресенье к Короленко собирается приехать с визитом его знаменитый сосед Леонид Николаевич Андреев. В ту пору Андреев был все еще на высоте своей славы. “Красный смех”, “Черные маски”, “Царь-Голодбыли, как говорится, у всех на устах. Незадолго перед этим появился его бьющий по нервамРассказ о семи повешенных”, который был воспринят читателями как гневный протест против столыпинских виселиц.
Короленко, насколько я помню, любил ранние произведения Леонида Андреева, но к позднейшим относился скорее враждебно: слишком уж разные были у обоих писателей темпераменты, литературные вкусы, сюжеты, цели. Леонид Николаевич хорошо это знал и сам не питал к Короленко особенно сильных симпатий, но у него до конца его жизни бывали внезапные приливы любви к самым неожиданным людям, перед которыми он жаждал излить свою тоску одиночества.
recuerdo, как он увлекся однажды профессором С.А.Венгеровым, кропотливым книголюбом, начетчиком, не имевшим, parecería, ни одной точки соприкосновения с ним, а в другой разязвительно-ироническим А.Г.Горнфельдом, остроумным лингвистом и насмешливым критиком. Приходил к ним с порывистой, искренней и пылкой почтительностью, задавал им жадные вопросы о самых первоосновах их верований, произносил перед каждым длиннейшую речь, своего родаисповедь горячего сердца”, длившуюся иногда часа три, y, вызвав у каждого недоумение, смущение, растерянность, внезапно уходил, чтобы уже никогда не вернуться.
С такой же силой потянуло его теперь прилепиться душой к Короленко, с которым он недавно познакомился, y aquí 20 июля с утра скромная куоккальская дача стала готовиться к приему знаменитого гостя. В ближайшей лавчонке была закуплена новая партия знакомых конфетв синих, зеленых и красных бумажках. Татьяна Александровна испекла два незатейливых пирогаодин с капустой, другой с яблоками. У калитки сами собою возникли фотокорреспонденты, газетчики, узнавшие о предстоящем литературном событии. У забора на пыльной дороге появились разодетые дачницы, явные поклонницы Леонида Андреева. Даже Шура, Соня, Володя и Таня чувствовали, что сегодня какой-то особенный день.
Утром приехал по литературному делу с сыном и племянником писатель Елпатьевский. Владимир Галактионович и Анненский приняли его очень радушно. Для них это был свой человек. Они тотчас же уединились с ним в комнате Анненского, долго читали какую-то рукопись, потом сошли в сад, donde, по случаю прекрасной погоды, был приготовлен стол для чаепития.
Обещал Леонид Николаевич приехать к чаю. Но вместо него примчался на финской тележке потный, растрепанный, волосатый студент, учитель его сыновей, y, запыхавшись, dijo, что у Леонида Николаевича разыгралась мигрень и он вынужден отложить свой визит.
Не успел Короленко выразить свое сожаление, как примчался другой гонец:
Леониду Николаевичу лучше, и он все же постарается приехать.
Вот и чудесно! – сказал Короленко и хотел возобновить разговор, но в калитку протиснулись два репортера и возбужденно сообщили:
Он едет!
Короленко молча воззрился на Анненского. У Николая Федоровича был магический талант выпроваживать незваных гостей. В обращении с ними он становился особенно учтив и покладист и мягко, деликатно, без шуму выполнял свою многотрудную миссию. На этот раз не прошло и минуты, как он выставил пришельцев за калитку, улыбаясь им самой приветливой улыбкой.
Потом вбежала какая-то пунцовая дама и, не знакомясь ни с кем, сообщила:
– llegado! Уже вышел из вагона… aquí… на станции!
Очень рады, – сказал Короленко. И никогда еще я не видел так явственно, чтобы суетной, суетливой и мучительно тягостной жизни Леонида Андреева была противопоставлена такая спокойная здоровая душевная ясность.
Ожидая Андреева, я нервничал больше всех и, сам того не замечая, механически брал со стола карамельки и глотал их одну за одной, так что у моей чайной чашки выросла гора разноцветных бумажек.
Николай Федорович всмотрелся в нее и сказал мне задумчивым голосом:
Вот вы скушали всеЧерные маскии весьКрасный смех”, а ему оставили… “Царь-Голод”!
Короленко засмеялся от души. Он любил каламбуры остроумного друга.
Стал накрапывать дождик. Мы перешли на террасу. Вместо пяти часов Леонид Николаевич, томный, эффектно-красивый, enfermo, приехал в начале седьмого.
С первой же минуты я понял, что никакого сближения между ним и Короленко не будет.
en efecto, Андреев очутился во вражеском лагере. Дело было даже не в том, что и Короленко и Анненский возглавляли журнал, где в последнее время сурово осуждалась андреевщина; оба редактора были значительно шире узкой программы руководимого ими журнала. Но вся обстановка сложилась не та, какую рассчитывал найти Леонид Андреев.
Он жаждал нервических, надрывных излияний, длинных ночных монологов, обнажающих еготайное тайныхво вкусе Мити Карамазова или Раскольникова. А его усадили за общую семейную трапезу рядом с Елпатьевским, который говорил о чем-то своем, потом Короленко, как любезный хозяин, счел долгом рассказать несколько интереснейших случаев из своей жизни в Румынии. Рассказывал он, como siempre, превосходно, со множеством колоритных деталей, но Андреев, слушая его, очень скоро увидел, что в такой обстановке не будет никакого простора для его излюбленных ночных излияний, сразу заскучал и нахмурился, стал прикладывать пальцы к вискам и, почувствовав новый припадок мигрени, поторопился уехать к себе в Ваммельсуу
– …no, он все-таки хороший человек, – сказал Короленко, словно возражая кому-то. – Очень, очень хорошийи милый.
Но странно, – сказала Татьяна Александровна, – вот он и знаменитый, и молодой, и красивый, а жалко его почему-то.
И все заговорили о другом.
VII
Провожая Андреева вместе с хозяевами к ожидавшей его финской тележке, я успел на ходу рассказать ему в кратких чертах о плане протеста против столыпинских виселиц.
Он после первых же слов обещал мне живое содействие.
Дальнейшая история этого дела такая.
24 octubre 1910 года я наконец отважился написать письмо Льву Толстому, que, как я недавно узнал, хранится в толстовском архиве и напечатано полностью в комментариях к его дневникам.
С этим своим планом, – говорил я в письме, – я обратился к Владимиру Галактионовичу Короленко, y él, одобрив мою мысль, прислал мне из Полтавы превосходный набросокОдин случай”, где рассказывает о суде над Васильевым, которого спасло вмешательство швейцарского правительства. Илья же Ефимович Репин вчера мне прислал свое красноречивое и пылкое осуждение виселице, – и это дает мне смелость обратиться и к Вам, Лев Николаевич, с такой же мольбой: пришлите мне хоть десять, хоть пять строчек о палачах и о смертных казнях, и редакцияРечис благоговением напечатает этот единовременный протест лучших людей России против неслыханного братоубийства, к которому мы все привыкли, которое мы все своим равнодушием и молчанием поощряем. Любящий Вас К.Чуковский”*.
______________
* Цитирую это письмо по последнему томуДневников и писем Л.Н.Толстого”, M., 1935, pp. 560-561.
Теперь я написал бы это письмо по-другому, но ведь оно написано полвека назад! Толстой откликнулся на мое письмо небольшой статьейДействительное средство”. Закончить ее в Ясной Поляне ему не пришлось, он совершал тогда свой знаменитыйуход”, но и в эти трагические предсмертные дни не забыл о мучительной теме, взял с собой начатую рукопись и закончил ее в Оптиной пустынипо пути в Шамардино и Астапово. Эту небольшую статьюпоследнее произведение Льва Толстогоя получил в самый день его похорон от Черткова (в деревне Телятинки).
así, у меня на руках оказались подлинные рукописи трех всемирно известных людей, я приобщил к ним горячий памфлет Леонида Андреева и поспешил доставить их в редакциюРечи”, с тем чтобы в ближайшем же номере были напечатаны все четыре статьи.
pero – чего я никак не предвидел! – редакция в последнюю минуту испугалась и без долгих колебаний отвергла собранные мною статьи. “Напечатать четырепрокламациисразу, на одной полоседа ведь за это штраф, конфискация номера! – заявили мне заправилы газеты. – Отдельно, порознь – lo, quizás, quizás, да и то через большие промежутки, но в один и тот же деньни за что!”
Сунулся я было в другие редакции, и там услышал такой же ответ. Пришлось печатать и Толстого, и Короленкоотдельно, а от статьи Репина и совсем отшатнулись: она была еще резче других. Нецензурной показалась боязливой редакции и статья Леонида Андреева.
VIII
un solo día, воротившись к Анненским вместе с детьми после далекой прогулки, я увидел на террасе за чайным столом моложавого, красивого, полного, необыкновенно учтивого гостя, которого вся четверка детей приветствовала как старого друга. Он встал со стула и галантно поздоровался с нимикаждому сказал несколько благоволительных слов, потом с какими-то затейливыми, чрезвычайно приятными круглыми жестами, выражавшими высшую степень признательности, принял от хозяйки чашку чаю и продолжал начатый разговор.
Это был профессор Евгений Викторович Тарле, и не прошло получаса, как я был окончательно пленен и им самим, и его разговором, и его прямо-таки сверхъестественной памятью. Когда Владимир Галактионович, который с давнего времени интересовался пугачевским восстанием, задал ему какой-то вопрос, относившийся к тем временам, Тарле, отвечая ему, воспроизвел наизусть и письма и указы Екатерины II, и отрывки из мемуаров Державина, и какие-то еще неизвестные архивные данные о Михельсоне, о Хлопуше, о яицких казаках
А когда Татьяна Александровна, по образованию историк, заговорила с Тарле о Наполеоне III, он так легко и свободно шагнул из одного столетия в другое, будто был современником обоих столетий и бурно участвовал в жизни обоих: без всякой натуги воспроизвел наизусть одну из антинаполеоновских речей Жюля Фавра, потом продекламировал в подлиннике длиннейшее стихотворение Виктора Гюго, шельмующее того же злополучного императора Франции, потом привел в дословном переводе большие отрывки из записок герцога де Персиньи, словно эти записки были у него перед глазами тут же на чайном столе.
И с такой же легкостью стал воскрешать перед нами одного за другим тогдашних министров, депутатов, актеров, фешенебельных дам, генералов, и чувствовалось, что жить одновременно в разных эпохах, где теснятся тысячи всевозможных событий и лиц, доставляет ему неистощимую радость. Вообще для него не существовало покойников: люди былых поколений, давно уже прошедшие свой жизненный путь, снова начинали кружиться у него перед глазами, интриговали, страдали, влюблялись, делали карьеру, суетились, воевали, шутили, завидовалине призраки, не абстрактные представители тех или иных социальных пластов, а живые, живокровные людитакие же, как я или вы.
Я слушал его зачарованный. y, por supuesto, no sólo porque, что меня ошеломила его необычайная память, но и потому, что я никогда не видел такого мастерства исторической живописи. Прислушиваясь к беседам Короленко с Тарле, я впервые увидел, каким глубоким знатоком старины был Владимир Галактионович: русский восемнадцатый век он знал во всех его мельчайших подробностях не как дилетант, а как настоящий ученый исследователь, и в этой области его эрудиция, насколько я мог судить, была не ниже эрудиции Тарле.
Для того чтобы так подробно говорить, por ejemplo, о пугачевском восстании, как говорил о нем он, нужно было многолетнее изучение рукописных и печатных архивных источников.
Вот напишите-ка историю Волги, хотя бы за последние четыреста лет, говорил он Евгению Викторовичу, – это и будет история русских народных движений, тут и раскольники, и Разин, и Емельян Пугачев.
И было видно, что ему самому эта тема дорога и досконально известна.
Кроме Тарле, из тогдашних посетителей куоккальской дачи, где жил Короленко, мне запомнились такжеРедьки”, то есть инженер Александр Мефодьевич Редько с женой Евгенией Исаковной: оба они были связаны сРусским богатством”, так как помещали там свои критические статьи и рецензии, сочиняемые ими вдвоем. Это были превосходные люди, бывшие ссыльные. Владимир Галактионович относился к ним дружественно и всякий раз молчаливо поддерживал их, когда они затевали со мной баталии по поводу Блока, Метерлинка, Сологуба, Валерия Брюсова и многих других модернистов, которыми я тогда увлекался.
В качестве рьяного поклонникановой поэзиия делал немало напрасных попыток пропагандировать ее среди обитателей дачи, и теперь мне даже совестно вспомнить, с каким мальчишеским азартом, что называется закусив удила, я набрасывался на несокрушимыхРедьков”, неизменно подстрекаемый к бою колкимизоилиадамиАлександра Мефодьевича, окрашенными украинской флегмой. Пропаганда моя не имела никакого успеха.
Николай Федорович, хотя и был родным братом Иннокентия Анненского, огулом высмеивал любимые мною стихи модернистов при помощи всевозможных эпиграмм и пародий.
ay, не дразни гиену подозренья,
Мышей тоски,
Не то смотри, как леопарды мщенья
Острят клыки!
напевал он на мотив какой-то оперетки.
Редько противопоставлял модернистам поэзию Лермонтова, Heine, Nekrasov, Курочкина.
Я же был не способен понять, почему нельзя в одно и то же время любить и Блока и Лермонтова, почему один исключает другого, почему восхищение Некрасовым препятствует мне восхищаться хотя быНезнакомкой” y “Балаганчиком” bloque. В комнате Анненского, над самым его изголовьем, я написал тушью на низком потолке:
Николай Федорович! Блок замечательный русский поэт!”
Во время наших споров Короленко молчал, но я чувствовал, что его симпатии не на моей стороне.
Наши вечные разногласия и споры не помешали мне и Александру Мефодьевичу сильно привязаться друг к другу. Мы и наши семьи тесно сблизились на долгие годы.
parece, тем же летом (а может быть, и позднее, No recuerdo) я как-то привез к Владимиру Галактионовичу с его разрешения группу молодыхсатириконцев”: Аверченко, Ре-Ми и кого-то еще. Как произошло их свидание, я почему-то забыл.
Запомнился мне лишь один эпизод. Когда я знакомил Короленко с талантливым карикатуристом Ре-Ми, Владимир Галактионович сказал ему:
Мы уже с вами встречалисьв поезде Финляндской железной дороги.
Ре-Ми покраснел и признался, que, желая нарисовать дляСатириконакарикатурный портрет Короленко и узнав от меня, в какие дни и часы писатель возвращается на дачу из города, он стал пробираться в вагон, где сидел Короленко, и устраиваться на противоположной скамье, дабы возможно лучше запечатлеть в своей памяти его волосы, брови, ojos.
– estos “сеансыповторял я не раз. Хотелось покрепче запомнить каждую черточку на вашем лице, – закончил свое признание Ре-Ми.
Вот потому-то, – сказал Короленко, – мне и запомнилась каждая черточка на вашем лице. Только (извините, por favor), заметив, что вы всякий раз норовите устроиться поближе ко мне и потом всю дорогу не спускаете с меня своих въедливых глаз, я подумал (только не сердитесь, por favor), что у вас другая профессия.
В то время вагоны буквально кишели шпиками, i sabia que, что Владимир Галактионович принял за одного из них молодого художника, пожиравшего его глазами с такой жадностью?
В одном из номеровСатириконаможно отыскать тот портрет Короленко, который исполнен Ре-Ми на основе вагонныхсеансов”. Это шарж, не только не обидный, но даже, quizás, почтительный. recuerdo, он понравился И.Е.Репину и артистизмом исполнения и сходством. Дочь Короленко Софья Владимировна говорила мне (через несколько лет), что Владимир Галактионович тоже очень одобрял этот шарж.
IX
la 1911 году Владимир Галактионович заехал ко мне в Куоккалу ранней весной – 1 abril. Борода у него стала рыжеватой от каких-то лекарственных мазей, слышал он гораздо хуже, чем в прошлом году, но его обветренные крепкие щеки показались мне гораздо свежее. Приехал он со станции в санях, вместе с Татьяной Александровной, – поискать для Анненских в Куоккале дачу на лето. По дороге сани потерпели аварию: налетели с разбегу на тумбу. Остановив их у нашей калитки, финн-извозчик принялся хлопотливо возиться с поломанным полозом. Владимир Галактионович взял у меня гвозди, топор и бечевку и стал так искусно ремонтировать полоз, словно это было его специальностью. Во всех его быстрых и мастеровитых ухватках была какая-то крестьянская сноровка, и сам он сделался похож на крестьянина.
Мы всей семьей вышли из дому на блестевшую весенними лужами улицу полюбоваться его спорой работой.
Увидев детей (моих и соседских), тесно обступивших его, он дал каждому из них по апельсину.
Вообще в тот день он был как-то особенно словоохотлив, добродушен и весел. Дачу удалось снять очень скоро, – parece, прежнюю дачу, и с наступлением лета я опять мог возобновить свою дружбу с Шурой, Соней, Володей и Таней.
Отец этой четверки детей был известный критик Богданович, приятель Короленко по Нижнему-Новгороду. У него было редкое имя – ángel: Ангел Иваныч. Поэтому Короленко называл его детей: “ангелята”. un solo día, сидя в лодке и собираясь отплыть, vi, что Владимир Галактионович гуляет сангелятаминад Финским заливом икак это часто бывалотешит их своим дивным искусством забрасывать в море прибрежные камушки так, чтобы те прыгали по воде, как лягушки. pero aquí “ангелятувели домой по какому-то делу (parece, пить молоко), а Владимира Галактионовича я пригласил к себе в лодку. В море нас встретили мелкие, но сильные волны. Ветер весело накинулся на люстриновый пиджак Короленко, заплясал в его кудрях и бороде, а сверкающий под солнцем кронштадтский собор запрыгал то вверх, то вниз, и как-то само собою вышло, что я, радуясь солнцу и ветру, неожиданно для себя самого стал громко читать нараспев стихи моих любимейших поэтов. Среди них замечательную балладу Шевченко:
У тiєi Катерини
Хата на помостi,
после нее куски изНеофiтов”, из гениальнойМарш”, потом перешел на Некрасоваи не заметил, что нас относит все дальше на север и что Короленко ухватил какой-то обломок весла и, умело орудуя им, сильными руками направляет нашу лодку прямо к берегу, где был наш причал. Таким он и запомнился мне: ладный, ухватистый, duro – на морском просторе, с открытой ветрам головой. […]
X
…la 1912 году Владимир Галактионович жил в Питере, и я заходил к нему изредка. Особенно запомнилась мне встреча с ним 15 mayo. Никогда я не видел его таким переутомленным, изнервленным. Два его ближайших сотрудника по журналу были арестованы и сидели в тюрьме, а больной Анненский уехал за границу лечиться, так что вся работа свалилась на плечи Владимира Галактионовича почти целиком. За напечатание в журналекрамольныхстатей его, как редактора, незадолго до этого несколько раз привлекали к суду, и в ближайшие дни предстояло еще три или четыре процесса, грозивших ему заключением в крепость.
Болезнь Анненского страшно волновала его: перед тем как Николая Федоровича увезли за границу, Короленко ухаживал за ним по ночам: расстилал свой тюфяк по полу у кровати больного, чтобы вовремя подать ему лекарство (“Кто ни пройдетнаступит”).

Más leído versos Chukovsky:


toda la poesía (contenido en orden alfabético)

Deja una respuesta