tradurre in:

Почему-то его появление сильно удивило меня, словно я и не знал, что он живет тут, за углом. Я кинулся к нему и неожиданно для себя самого стал бессвязно, с какими-то всхлипами, говорить о его потрясающей книге. “davvero, – заключил я нескладную речь, с мучительным стыдом ощущая всю риторичность своих восклицаний, – неужели найдется хоть один человек, che, прочтя вашу книгу, может лечь и спокойно заснуть?”
Он пристально и как-то отчужденно поглядел на меня и ничего не ответил. Я смутился и хотел убежать, но он взял меня под руку, подвел, как больного, к ближней купальне, усадил на влажную скамью и таким голосом, каким говорят только ночью и какого я прежде никогда не слыхал у него (словно это был другой Короленко, совсем не тот, какого я видел сегодня у Анненских), Ha detto, что он и рад бы не писать об этих ужасах, что его тянет кхудожественному”, но ничего не поделаешь: писательская совесть заставляет его погружаться с головой в публицистику. ogni qualvolta, когда он бросает искусство и принимается за писание статей, вродеБытового явления”, на него нападают бессонницы, которые не дают ему ни жить, ни работать. Особенно сильно они донимали его, когда он боролся за жизнь мултанцев, и потом, когда обличал изувера Филонова, истязавшего украинских крестьян.
si è scoperto, что и сегодня он не спит по такой же причине: разворошил у себя на столе собранные им материалы для новой статьи, которая будет еще пострашнееБытового явления”: в ней он расскажет те нередкие случаи, когда по приговорам военных судов власти вешают невинных людей.
Мы пошли по безлюдному пляжу, и он стал рассказывать дело одного из повешенных, ставшего жертвой судебной ошибки. Он помнил это дело до мельчайших подробностей: перечислял (как всегда во всех своих устных рассказах) имена и фамилии, точные даты, названия мест.
Не только писать об этом деле, но даже перелистывать свои материалы о нем значило для Короленко не заснуть до утра. Недаром в последних строках своегоБытового явленияон сделал такое признание:
Читать это тяжело. Писать, поверьте, еще во много раз тяжелее”.
И теперь мне впервые по-настоящему стало понятно, каким героическим подвигом было для Короленко писание каждой статьи, где он, не жалея себя, вступает в единоборство с ненавистным ему порядком вещей.
Такой крепыш, в самом расцвете физических сил, сегодня ночью он кажется мне утомленным и старым: нажил себе эту злую бессонницу, которая так не идет ко всей его широкоплечей фигуре и к кудрявым молодым волосам.
Мы долго шагаем молча, а потом я решаюсь заговорить с ним об одном своем плане, который не дает мне покоя уже несколько дней. Владимир Галактионович слушает меня очень внимательно, то и дело прикладывая к уху ладонь, так как я от волнения говорю почти шепотом. План у меня очень простой: обратиться к самым замечательным людям России, чьи имена авторитетны для всего человечества, с просьбой, чтобы каждый из них написал хоть несколько строк, гневно протестующих против кровавого террора властей. Мне почему-то думалось, che, если голоса знаменитых во всем мире людей сольются в одно дружное проклятие столыпинским виселицам, этому разгулу палачества будет положен конец. Пусть только в один и тот же день на странице одной из самых распространенных газет появятся сразу негодующие строки Льва Толстого, Горького, Короленко, Репина и других знаменитостей, корреспонденты тотчас же оповестят об этом все зарубежные страны, и всемирное общественное мнение обуздает озверелых насильников.
Владимир Галактионович отнесся к моему плану с величайшим сочувствием и не только согласился написать просимую мною статью, но тут же дал мне несколько ценных советов (“Непременно обратитесь к Леониду АндреевуГорькому я напишу от себя…” и т.д.).
Тотчас же по отъезде из Куоккалы он написал для меняОдин случай”, о чем и сообщил Татьяне Александровне в письме с дороги от 6 agosto 1910 anno:
Когда увидите Корнея Ивановича, скажите ему, prego, что я не надул. Набросал в поезде заметку (тему Вы знаете). Только сомневаюсь, годится ли: не уложился меньше 80-100 строк. А это, кажется, не то, что нужно по его замыслу. До Полтавы, lattina, еще придумаю что-нибудь более краткое и афористичное, а Вы все-таки спросите, prego, у него, явится ли такой размер препятствием, и черкните мне об этом в Хатки”*.
______________
* В.Г.Короленко, Собр. Op., t. 10, Госполитиздат, M., 1956, pp. 454-455.
Но все это случилось потом, а тогда, в ту памятную ночь, я проводил его до самой калитки и по огоньку засветившейся лампы в окне его комнаты понял, che, воротившись к себе, он так и не прилег отдохнуть, а тотчас же сел за стол, растравляя свои усталые нервы трагедиямиошибочноказненных людей.
IV
Внизу у Анненских тоже горел огонек: у Николая Федоровича в эту ночь было, как впоследствии выразилась Александра Никитична, “что-то неладное с сердцем”.
Сам Анненский терпеть не мог жаловаться на свои недуги и хвори.
Вообще это был один из самых жизнерадостных и мудро беззаботных людей, каких я когда-либо знал.
Случись вам познакомиться с ним где-нибудь в гостях или в поезде, вам в голову не могло прийти, что этот смеющийся, веселоглазый, подвижной, краснолицый, общительный, седой человек, так и сыплющий остротами, замечательный общественный деятель, бестрепетный публицист оппозиционного лагеря, много лет протомившийся в ссылках и в тюрьмах.
Вечно он напевал про себя какие-то бравурные ариифранцузские, итальянские, русские, – даже во время изучения самых запутанных статистических цифр, даже читая корректуры научных статей. У него была хорошая музыкальная память: стоило ему однажды услышать какой-нибудь новый мотив, и он мог воспроизвести этот мотив через многие годы.
Для Шуры, Сони, Володи и Тани у него было всегда наготове такое множество каламбуров, загадок, скороговорок, считалок, шарад, что дети буквально изнемогали от смеха. Часы, проведенные с ним, были их лучшими праздниками.
Не то чтобы он был присяжный остряк, профессиональный забавник. Этого в нем и тени не было. Он часто ходил молчаливый, задумчивый, очень много читал по своей специальности на трех языках и, successo, за чайным столом целыми часами не проронит ни слова, увлеченно слушая рассказы своего знаменитого друга. Но внезапно бросит какую-нибудь короткую реплику, все засияют улыбками, а он сидит как ни в чем не бывало и опять умолкает надолго, продолжая прихлебывать чай.
Еще до того как я близко познакомился с Анненским и стал его дачным соседом, в петербургском Литературном кружке (или обществе?) я сделал под его председательством какой-то доклад, с которым он был в корне не согласен. Это свое несогласие он высказал в сокрушительной речи, которую можно было бы назвать прокурорской: так беспощадно он расправился со мной и с каждым тезисом моего сообщения. В качестве докладчика я сидел рядом с ним, лицом к публике, очень огорченный, подавленныйи вдруг он наклонился ко мне:
Странно!.. Вон в третьем рядупоглядите-ка
Я поглядел и ничего не увидел.
Всмотритесь хорошенько! – настаивал он.
Но сколько я ни всматривался, я не видел ничего примечательного. si è scoperto, что в третьем ряду уселись рядком литераторы, фамилии которых, по странной случайности, имели прямое отношение к обуви:
– vedere: Калошин, Лаптев, Башмаков, КаблуковА вон там, подальше Георгий Чулков с Николаем Носковым! А сбоку, у самого краяСапожников! Но почему же, скажите на милость, не пришел Голенищев?
И умолк, погрузившись в бумаги, словно и не говорил ничего.
Эта неожиданная шутка подбодрила и даже как бы приласкала меня. По непривычке к устным словопрениям, я чувствовал себя уязвленным речами враждебных ораторова враждебны были почти все до единогои жаждал возразить им с безоглядной запальчивостью, но Николай Федорович своимиБашмаковым” e “Лаптевымсразу утихомирил меня, показав самым тоном своего обращения ко мне, что резкие нападки моих оппонентов, в том числе и его самого, отнюдь не обусловлены личной враждой.
Дискуссия по докладу была очень бурной и длительной. Когда она кончилась, Анненский вышел на улицу вместе со мной и, насколько я помню, с профессором Ф.Д.Батюшковым. Речь зашла о только что выступавших ораторах. Анненский на минуту задумался.
Как по-вашему, – сказал он серьезным голосом, – если женить Боцяновского на мадам Колтоновской, родилась бы у них мамзель Ганжулевич?
Ho paura, что современный читатель не оценит этой меткой эпиграммы: Ганжулевич из тогдашних критиков была самая юная, ma, к сожалению, столь же шаблонная, как и те достопочтенные авторы, с которыми так внезапно породнил ее Анненский. Она действительно была их духовная дочь.
Я с благодарностью оценил подтекст его шутки, опять-таки направленной к тому, чтобы хоть несколько облегчить то тяжелое чувство, которое мне пришлось испытать в этот вечер.
Взяв своего спутника под руку, он зашагал по опустелому Невскому фланирующей, беззаботной походкой. e, помню, я тогда же заметил, что пальто было на нем порыжелое, мятое.
Но так импозантна, осаниста была его красивая фигура, столько изящества было во всем его облике, что невзрачное его одеяние совсем не казалось убогим, e, напротив, придавало ему еще больше внушительности.
Он не был писателем по призванию и страсти. Самый процесс писания был ненавистен ему. Статьи, которые он писал для журнала, иногда совместно с Короленко (под псевдонимом О.Б.А., cioè “оба”), не отражали всего обаяния его талантливой и жизнерадостной натуры. Короленко не раз сокрушался о его нелюбви к писательству:
Эх, Николай Федорович, если бы вы записали, что говорили сейчас, какая чудесная вышла бы статья!
io, naturalmente, не вправе судить о его многочисленных трудах по статистике, но от людей понимающих я неоднократно слыхал, что в этой области у него немало бесспорных заслуг. В одном посвященном ему некрологе сказано, что он занималвыдающееся место в ряду исследователей, изучающих экономический быт народа”*. В другом его зовутзнаменитым социалистом”, “научными трудами которого создана целая школа, с именем которого связана целая эпоха в истории русской статистики”**.
______________
* “Русское богатство”, 1912, No 8, pp. XV.
** ibid, pp. XII.
На статистические данные Анненского, как известно, ссылался Ленин.
Судьба свела Короленко и Анненского еще в 1880 году в Вышневолоцкой пересыльной тюрьме.
В нашу камеру, – впоследствии вспоминал Короленко, – он вошел с улыбкой и шуткой на устах и сразу стал всем близким. Какая-то особая привлекательная беззаботность веяла от этого замечательного человека, окружая его как бы светящейся и освещающей атмосферой”*.
______________
* В.Г.Короленко, Собр. Op., t. 7, pp. 106.
ci, в тюрьме, Николай Федорович был постоянным зачинщиком всевозможных развлечений и забав, казалось бы немыслимых в ее мрачных стенах. Мне было весело видеть (in 1910 anno) этих двух седобородых друзей, со смехом вспоминающих, как больше четверти века назад они играли в коридоре тюрьмы в чехарду или, взобравшись друг другу на плечи, затевали турниры с другими столь же могучимивсадниками”.
Теперь жизнь крепко связала их снова нерасторжимою связью: они вдвоем редактировалиРусское богатство”, которому повседневно отдавали много трудов и забот. generalmente, я не помню дня, когда бы они не возилисьи на даче и в городес чужими рукописями, с корректурными гранками.
Одинаковость их мыслей была поразительна.
Не помню, – говорил Короленко, – чтобы за всю жизнь у нас было хоть маленькое разногласие с ним.
grande, che, несмотря на дружескую многолетнюю близость, между ними не было никакой фамильярности. Они говорили друг другу “voi” и неизменно величали друг друга по имени-отчеству. Со стороны их отношения могли показаться даже чересчур церемонными, чопорными. Оба, как сказал где-то Горький (не о них, а о ком-то другом), равно питали большуюбрезгливость к излишествам лирики”. Именно из глубочайшего уважения друг к другу они никогда не демонстрировали своей взаимной приязни, и здесь мне виделся суровый закал шестидесятыхсемидесятых годов.
V
Жена Анненского, Александра Никитична, которую Короленко и в письмах и в личном общении звал почему-тотёточкой”, – отличалась необыкновенным спокойствием.
Нельзя было и представить себе, чтобы она рассердилась, вспылила или хотя бы повысила голос. Рядом с ней ее муж, как это свойственно многим талантам, часто казался каким-то невзрослым, сохраняющим до последних седин свою детскость.
В былые времена, рассказывал мне Короленко позднее, им порою случалосьссориться” – всегда по поводу каких-нибудь возвышенных принципов. per esempio, о наиболее справедливом распределении крестьянских земельных участков тотчас же после того, как произойдет революция. В этих спорах Николай Федорович был очень горяч и порою доходил до неистовства. Она же всегда противопоставляла ему свое ледяное спокойствие. Чуть только он выйдет из себя, она сейчас же в свою комнатуи на ключ.
Открой! – И он набрасывается на дверь с кулаками.
– perché?
Я хочу сказать тебе, что я тебя ненавижу!
Ну вот ты мне и так сказал.
Не проходило и часа, как Николай Федорович, вдоволь наволновавшись у запертой двери, громко выражал свое раскаяние, дверь открывалась (naturalmente, не сразу!), и спор о будущих судьбах крестьянства оказывался полюбовно решенным.
Из-за житейских, бытовых мелочей у Анненских никогда не было никаких столкновений. Спорили они обо всяких идейныхглавным образом социальных вопросах и, naturalmente, невзирая на все эти бурные распри, дня не могли прожить друг без друга. Inutile dire che, что Александра Никитична следовала за своим мужем повсюду, куда бы царские власти ни ссылали его. Смолоду она была связана с революционным подпольем, участвовала в женском движении шестидесятыхсемидесятых годов и уже тогда завоевала себе почетное имя как передовая писательница для детей и подростков: ею написано большое количество книг, проникнутых идеями той великой эпохи, которая сформировала ее духовную личность*.
______________
* Из ее произведений мне запомнились повести: “Брат и сестра”, “Гувернантка”, “Надежда семьи”, “Чужой хлеб”. Ей принадлежат биографии Франклина и Нансена. В демократически настроенных кругах эти книги пользовались большой популярностью.
Уже познакомившись с нею, я случайно узнали это заинтересовало меня больше всего, – что она родная сестра Петра Ткачева, известного в свое время публициста и критика, одного из самых ярых максималистов народничества, какие когда-либо существовали в России.
Его недаром звали якобинцем: ради того, чтобы революция могла произойти сейчас, а не завтра, он предлагал простое и радикальное средство: срубить головы всем без исключения жителям Российской империи старше двадцати пяти лет. generalmente, читая его грозные статьи в легальной и нелегальной печати и зная, что он был связан с Сергеем Нечаевым, я считал его одним из самых свирепых фанатиков и очень удивился, когда Александра Никитична поведала мне, что трудно было найти более мягкого, незлобивого и даже кроткого человека, чем он, покуда дело не касалось его убеждений*.
______________
* Это подтверждается и воспоминаниями АнненскойИз прошлых лет”, “Русское богатство”, 1913, No 1, pp. 63.
Слушая ее рассказы, io, mi ricordo, тогда же подумал, что в ней самой сочетаются те же противоречивые черты ее брата: я уверен, что ее внучки (Соняв Ленинграде и Таняв Москве) вспоминают о ней как о самой добросердечной и любящей бабушке, но все же чувствовалось в ней что-то крутое, непреклонное, как и в ее брате Ткачеве. В другом месте мне уже случалось рассказывать, что она была убежденная противница сказок и, воспитывая Танюшу, свою племянницу и приемную дочь*, всячески оберегала ее и отГусей-лебедей”, и отКонька-Горбункаи читала ей, семилетней, главным образом научные книги по зоологии, ботанике, физике**.
______________
* Татьяну Александровну Богданович.
** Подробнее см. в моей книге “Da due a cinque”. M. 1961, pp. 193-194.
В этом деле она не знала никаких компромиссов.
Но мне хочется тут же прибавить, что во всем остальном она обнаружила большой педагогический такт. Благодаря ей Татьяна Александровна стала одной из образованнейших женщин: превосходно знала языки, превосходно изучила русскую и мировую историю. Она тоже написала много книг и, in epoca sovietica, к концу своей жизни, создала ряд исторических романов для юношества.
Был у Александры Никитичны еще один воспитанник, Иннокентий Анненский, впоследствии поэт и ученый. Он остался сиротой в раннем детстве и вырос в семье своего старшего брата. Александра Никитична относилась к нему с материнской заботливостью.
Теперь они редко встречались, и когда я увидел их вместе (это было всего лишь однажды), ho pensato, che lui, заслуженный писатель, пожилой человек, стесняется, робеет перед нею, как школьник. Не знаю почему, она редко говорила о нем, и лишь впоследствии, лишь из его книгиКипарисовый ларец” ho imparato, что он посвятил ей задушевные строки, где с большим поэтическим чувством вспоминает то далекое время, когда он был ее учеником и воспитанником.

Articolo più letto versi Chukovsky:


Tutti poesie (contenuti in ordine alfabetico)

lascia un commento